Двадцать пятая байка. ТОЛЬКО ВВЕРХ



В экспедиции-то моей по буровому промыслу не мало приключеньев было. Как начну вспоминать, так и радуюсь, что пригодился опыт-то бродяжий опосля в таганайской моей бытности. Вот, хотя бы клещюков тех же спамятовать. Оно ж как, было-то. Загонят бывалыча бригаду бурильную в такую дремь, что не только «зилку» с вышкой проехать, а и пёхом продраться не в мочь. А покедовачапыжишься по густерне, с десяток на себя кровопийц и нацепляшь. Сразу-то их и не сымашь, а то цацкаться с ними никакого светового дня не хватит. Их же не просто щелчком согнал с тела и дальше кандыбай. Орясина эта восьми палая не расшибется, а культурненько раскорячится на травке-былинке и следующую жертву ашать приготовится, али на обратном пути в твоих же телесных складках снова и прихоронится. Зато уж кадызаточкуешься на скважине, тады и гоношишь. По уму, дек надобно их сжигать. Ну, это если спордручины есть – костер, паяльная лампа, спички. А коли в полевой сумке окромя молотка на маршруте боле ничего, так злыдней ентих по воде пускали, то в реку, то просто в водомоину почвенную. Топили мы их, топили и казалось, что тонули они. Только меньше их оттого не делалось. Хоть сотый раз по тому же профилю пройди, всё равно козявок тех нацепаешь. Правда, к концу лета клещи исходили. На профилях да скважинах точно пропадали. Даже те, которые после акробатических сеансов умудрялись улепетнуть. Так мы называли эксперименты по выявлению способностей иксодовых клещей.
Был у нас в экспедиции парень-гимнаст. Ему на руках пройти, что нам на терёзвых ногах. Так чавой же мы придумали-то. Выводим прокормителя на галечный пляж телешом, садим клеща ему на щиколотку и ждем. Через пару-тройку минут восьминогий спринтер поднимается примерно до подмышек и замирает. Тут, дабы предотвратить момент заякориваниягипостомыкровопийцы под кожу, экспонат делает стойку на руках. Клещ очухавшись, разворачивается и снова ползет вверх, ну а по положению тела – к нижним конечностям. В районе бедер он останавливается и мечется по горизонтали. Доброволец-экстримал снова вертается на ноги, и клещвозобновляет марафон. И только вверх. И только до 1,5 метра высоты. Это щас ученые установили, что даже лапки тех чудовищ, смоченные их собственной слюной, могут нести на себе вредоносные бациллы. А тады нам сие было не ведомо. Мы ж ешо беду эту в ладонях по нескольку километров до костра таскали. Но таперича, не то, что давеча. По коже прополз, всё, беги лякарство колоть. Но ползучие свои навыки – вверх и только на полтора метра – клещи и по сей день не утратили. Верно, говорю, я ж на себе проверяла.
Фото 1. В пуховине кипрея самки выводит потомство

Двадцать четвертая байка. ВРЕМЯ ЛЮБВИ



Время-то какое смачное наступило. Природушка очухалась от хладости, да в цвет пошла. Враз бутоны раззявила и фиалок, и одуванцев, а за них, глядь, вянущими венчиками ветреницы с медунцами цепляются, стремясь урвать последний миг своей эфемероидной жизни. В общем, вкруголя – сине-желтый подол долин с легкой бело-фиолетовой канвой, прошитой узором из розовых звездочек волчьего лыка. Раскудрявились ветви берез и ольховника, черемуха гирлянды развесила, ввечеру лопнув окатыши зеленые и вспыхнув неоном душистым, тут уж и взбудоражил мир вихрь порхающей армии чешуекрылых – опылителей черёмных зарослей. Буди, буди, окаянная, гони, сбирай к цветному ложу своему животину на гульбище, в зимней спячке оцепеневшую.
Фото 1. Цветоложе

Еще по первым озерным заберегам мои давние знакомцы объявились. Парочка чернозобых гагар по зову инстинкта к гнездовью родному вернулась, а там лед. Деваться-то некуда, вот и корабелят мал-мала по протоке от кромки до кромки ледостава. Чай-чаво и разогнаться-то негде, так что сидят кумушка с кумоньком в плену ледового тороса с одной стороны, плотины со стремниной с другой, да топкого бережка с третьей. Другое дело, чайки. Оне-де хоть и не жалуют видом на жительство наши акватории, но весной завсегда на пролете бережком прогуливаются, тут же и плавают – эдакие серо-белые «лебедушки». С виду вроде невелички, само обаяние, но в гневе и дерболызнуть могут. Воронье местное их, знамо, не пугает, а вот коршуны, так те мастера кощуны творить. Охальничают «стервятники» то ли нарочно, то ли по закону своему хищническому, но так и норовят крылами сизарей бахнуть. Особливо самец-злюка, сначала парит над стаей, а потом пикирует и на, брызги поверх чайкиных голов. Те в крик и гуртом на черную вражину. А коршун по спирали вверх и на новую позицию. Чего лютует? Ниши харчевые у них разные, чайкам – рыба, им – норушки-береговушки. Вон, супружница твоя, пока ты когти гнул, лягуху цапнула и в лес. Щас, упустит он разве такой харч, кабы не так. Чаек бросил и за женушкой, по спине подружку колотит клювом, а та не промах, сначала стрелой к земле, потом в небо, лягуха во рту болтается, мужик бесится, а коршуниха шмыг в густерню пихтовую и за трапезу. Жлоб за ней, дерутся поди-ка, да и ладно, зато чайки в спокойнелюбавятся.
Фото 2. Чайки на пролете у Старой плотины

На берегу под тенью крон еще одна парочка нежится. Жаб с жабихой. Сидят, будто изваяние фарфоровое, али нефритовое и ведь не шелохнутся. Только глаза янтарным яблоком сияют с черной миндалиной зрачка. Повезло вам, чего не скажешь о вашем собрате, улетевшем в клюве черного коршуна.
Фото 3. Даешь потомство!

Жабья еда тоже не плошает. Те вообще беспардонные, поди-ка еще и думают, что в пик самозабвенного бракосочетания они неуязвимы. Ох, зря это вы «бабульки» и иже с ними «дедульки» так беспечны. Навострите-ка ваши усики, а то качаются себе в удовольствие на травяных тросточках, будоража аппетит очнувшихся от свадебных грез бородавчатых амфибий. Мигом те откушают ваше святейшество, не уважив благородное действо по воспроизводству себе подобных.
Фото 4. Под легкий шепот ветерка…

Певчие перелетные птахи, коих в лесу не счесть, и иже с ними местные аборигены типа соек, сорок, ворон, синиц, поползней, делят бесчисленные древеса под свои семейные новостройки. Сядут против друга и судачат – сойки стрекочют, сороки гыркают, вороны шипят. Мелочь на ветках мечется:
- Наш лес, кыш бес, не пущу, заклю-ю-ю…
Нечто елок с соснами вам не хватат? Видать не каждая лесина под колыбель птенчиковую подходит. Вот и умудряются зажиточные таганайские старожилы гнездину свою на чердаках да в сараюшках плести. Рябинники так вообще ноне учудили – опочивальню свою на верхней балке под крышей в беседке музея слепили. Дроздиха сидит на кладке рогатиной – хвост да голова топырятся. Первый день слетала, дек, думать надо было, коль у людей под боком хоромы строила. На второй день обвыкла, токмо башкой крутит, но сидит цепко. Супружник ейный один бесится, аж удержу нет. Ты бы лучше наседку сменил, чтоб та поашать слетала. Ан нет, по чину не положено на яйцах потомственных восседать. Добытчиком мужик дроздовый тоже не слывет. Рябиниха сама, знамо, и яйца неси, и сидмя на них сиди, и червя добывай. Странная какая-то любовь. Видать «глава» семьи безопасность бдит. Особливо кады в трех метрах от гнезда на сосне беличьи апартаменты красуются. Белка, она ведь не только шишки лущит, но и яйками, а то и птенчиками не брезгует. Хотя наша векша особливая персона. Видать у нее с птицами сговор. Мол, я вас не трогаю, а вы мне ваши скворечники под жилье арендуете. И ведь заняла оба дома. В большом, что видом на восток, сама живет, а в том, что отверстием на юго-западный солнцепек, деток рóдила.
Фото. 5. Под сосной у мамы-белки столовая

Утром и вечером кормит их, а день в лесу проводит. Малыши уже большенькие, мамка только за порог, бельчата давай баловать, внутри дома носятся, аж скворечник ходуном ходит. Наружу высунутся, головой покрутят, да видать страшно, нырк опять в короб. Двое их там, прозвала бесенят Лёнька и Ленка. Лёнька-то посмелей будет, порой аж по пояс топырится из отверстия. Однажды возьми, да вынырни наружу-то. Шмыг на крышу, оттедова на ствол, на ветку и замер. Дрозды всполошились, мол, что за чудо-юдо, вроде белка да не белка, кроха нескладная. Налетели на бедолагу, орут, клюют. Пришлось вмешаться, кышкать мал-мала на летунов. Улетели вместе с наседкой. Вот ведь, опять неполадушки. Кого жалеть? Тут и не разберешь. Бельчонок по стволу мечется, цокает, поди-ка мамку призыват. А та, гляжу, в скворне своем сидит, нос по ветру и хоть бы хны. Дитя хнычет, а родительница не ропщет. Видать выход в свет у беличьего семейства по жестким правилам проходит. На то она и дикая природа. Удачи тебе, новый житель Таганая.
Фото 6. Бельчонок Лёнька (а может Ленка)

См. видео Время любви
https://vk.com/video-67071948_456239139

Двадцать третья байка. КТО В ЛЕСУ ХОЗЯИН?



Что за напасть ноне весной? Май месяц на дворе, а сугробы в лесу – лосю по колено. Зато хоженые путики обнастовались, леденение по ним торное. По таким забоям хоть человеку, хоть зверю мило дело ходить. Токмо смотря по какому, делу-то. Хищнику по жертве, дек, красота. А кады сам под приглядом топыришься, то поморозь-то по коже гуляет. Вот и я надысь на поедь набрела. Меж сугробов выдув прелой земли основался, а там – четыре лапки. Кто изурочил зайчишку и сбёг? И ведь знакомая выложь-то. Ба, да помню я, хоть и давненько то было, а визитка-то знакомая.
В те года далёхонькие пришлось мне с геолухами бродяжничать. Жила я с ними на буровой. Дек поселили меня на краю леса в вагончике. Это так у нас теплушка на колесах называлась. В углу у двери печка железная жалась с наваренной обсадной трубой. Наружу труба высоко поднималась, а вот зазор меж кругляшом и крышей был толщиной в палец. По щелке той хошь снег, хошь дожжок внутрь как к себе домой гуляли. Печуру натопишь – труба гудит, искры летят, дверь нараспах от жары. А как непогодь, хоть зонтик над конфоркой держи – потоки колоземные водопадом по трубе так и текли. Но кады хляби небесные отдыхали, то уютнее хибары и не надобно, так бы и жила в кругодень, коли не пугало-юдоло. Поначалу-то я думала, что это сами ухари местные охальничают. Мол, коли отделилась от коллектива, так и получай страшилки на ночь. Ан нет, мужичьё-то оказалось не причем. Раскрылась позже каверза таежная. А дело-то так было.
Фото 1. Экспедиция называется

Растеплилось как-то у нас по осенине. Не стало нужды вагончик топить, да и лесорубить зазря без надобы. На буровую уходишь, дек дверь в вагончике на день расхлебенишь, солнцепек напустишь, а ввечеру перед сном закупориваешь. На ночь подогрева природного дённого хватало. Благодать, да и только, к тому же печь не гудит, искры не летят, зáтишь по околице гуляет. А с ней под ручку – королевишна местная. Ближится к кулижке геолухной, а сама поди думает, мол, что за подиум тут у меня в распадке раскорячили? Хорошо хоть трубу-гуделку утихомирили, дек я по крыше уж как похожу-попрыгаю. Вот так посередь ночи надо мной топотушки однажды и учинила. Спросонья да не подумавши я дверь-то на тебе нараспах в ночную темь, а там никого… До утра так и не уснула. Вставши рано сразу пошла к охальникам бородатым разбираться, а они – ни сном, ни духом, как говорится. Ну, думаю, поймаю – башку оторву. Днем опять вагончик нараспах, дверь батожком приклинила. А каво да чаво бояться? Другое дело – сутень, то бишь черёмный час. Холодок по астралу-то пробежал, но хорохорюсь. Чай поди-ка с керосинкой сижу да ботожком. Посередь ночи опять – прыг. Не выхожу. В окно пялюсь. Да разве увидишь с боку-то, коль попрыгунья у тебя над башкой. Ночи три потом с невидимкой куражились. А тут и теплынь кончилась, осенины в позимье перетекли. Снежок тайгу припорошил. Пришлось печурку топить. К несчастью дрова отсырели, так что не до фейерверков из трубы, с крыши даже снег не стаял. Завернулась я в тулуп и на полати. Всё представление проспала. Утром выхожу наружу - вся перенова около вагончика утоптана. Отпечатки круглые, величиной с мужицкий кулак, да без коготков. По следу прошла на закрай вагончика, а там сугробик нагребен. Я батожком поковыряла, да так и остолбенела. Лежат четыре заячьи лапки. Тогда я сомневалась, то ли королевишна так свои причуды метит, то ли мне на закуску остатки трофея презентовала, вдогон за недельную несусветицу на крыше моего логова.
Так что, теперь-то я знаю, чья это визитка мне попалась на бровке старой плотины в дельте Большой Тесьмы. Только вот до сих пор невдомёк – пошто зверь так вычурно недоедушки свои раскидывает? Впрочем, домашний кошак у меня в балагане, когда мышь схрумкает, хвост норушкин тоже оставляет, мол, отметился таким образом перед хозяюшкой, охотничек. А ты, рысь, перед кем отметины ставишь? Видатьи в лесу есть хозяин – «всему голова» и закону звериному настоятель.
Фото 2. Рысиные метки-недоедушки

Двадцать вторая байка. ПРИЗРАК ТАГАНАЙ-ГОРЫ



Красота, я вам скажу, в мартовский пуржец у печи теплиться. Надысь по ночнику балаган мой чуть по пади не развеяло. Ядрён ветрище по долу сквозил, да такой, что аж клети в избе корёжило, чуть по бревнышку не раскатало. Весь день потом непогодь куролесила, за двери и носу не высунешь. Оно ж у нас спокон веков так – зиме кердык по календарю, а на деле – самый ее разгар. Как март, так свинец на небо и ну, карусель-метель. А мне хорошо, сижу у печурки, свист березья слухаю, да прикидываю, что там на горе-то деется, сказать шквал, дек поди-ка польстишь. Ураган али торнадо новомодное, вот что там, на макушке, вторые сутки гулят, ко мне в болото вихрастым шлейфом долетая. Интересно, выдюжит дом-то, бывший метеопост? Сказывали, мол, раньше-то и не такие грозоля-позёмы чудили. Дек, ничего, дюжили срубы те. Знали кузюки древние, как крепости на верхогорье строить, не чета нынешнем жерде-пшыкам.
Первую-то избу в 1932 году возвели. Как станцию открыли, так стены и поставили. Думали, вроде как времянку. За одно лето сробили. Лес в пол горы валили, там и шкурили, потом трактороришком сруб на гору сволокли, да скатали 4-хгранку. Конечно, разну там байду – кирпич печной, железо кровельное, мелочь всяку хозяйственную, вертолетом доставляли. Вертушка летит, мужики площадку в тундре метят значками сигнальными, флажком машут, тучи разгоняют (шучу). Бригадир у них был Тагир Ситдиков, он и начальником метеостанции потом был назначен, первым. До 60-х годов в том дому много начальников сменилось.
Фото 1. Первый дом метеостанции «Таганай-гора», 1932 год

А вот новостройку на Таганай-горе в 70-годах затеяли. Златоустовская бригада братовьев Шиловых столярничала. Мастера на все руки были – и лесины валили, и сруб рубили, и венцы на верх катали, и фундамент клали, и ваяли пятистенок, и крышу крыли, и внешнюю-внутреннюю отделку ладили. В общем, под ключ. В осень 1962 года начали, в канун 1965 года новоселье справили. Два с «хвостиком» года тот метеоофис строили. Добротный был домина. К нему потом прозвище прицепилось – старый дом. И место у него было удачное, заветренное. Южный фасад под угорьем метеоплощадки хоронился, а с юго-запада – скала впритык. Бывалоча крадешься по тундре в присед под ветродуем, только меж флюгером и домом нырнешь, всё – тишина. Куда только непогодь девается? Рассеивается однако. С любой части света у дома защита была, не скальная, так рельефная али редколесная.
Фото 2. Второй (старый) дом «Таганай-горы», 1975 год

Третий дом на старом месте сладили, у южного цоколя метеоплощадки, в ветровой незащищенке. Перекатали сруб туристического приюта с Киалимского кордона в 1985 году. Сколько раз с того дома крышу сносило, лопасти у ветряка резало и не счесть. Зато обзор стал на пол планеты. За кучовкой да стратусами на горизонте можно было, не выходя из дома в окна наблюдать. Они, окна-то, в том третьем дому специально огромные были, чтоб за облаками да другими атмосферными явлениями подглядывать. Это сейчас их ополовинили, да еще и солнечными батареями замуровали – всю юго-восточную сферу Земли для обзору закрыли. Метеорологи бы такое не позволили, а туристу сойдет, с него же «метеоайкью» не спрашивают.
Фото 3. Третий дом, ныне туристический приют «Таганай-гора», 2016 год

А старый дом спалили. Нет, не метеорологи, они бы не посмели. Там у них жил хранитель Таганай-горы – Черный метеоролог. Особливо часто являлся он по ночам, а когда и в сумерках. Пойдет какой вахтенный на срок показания с приборов сымать, а там, в свете прожектора – тень на воротах. Как уж только они прожектор не крутили, и так, и сяк, и мыли его, и мигали им, а тень так и появлялась в его свете. Некоторые очевидцы даже уверяли, что она порой двигалась. А когда к старому дому потом спиной поворачивались, мол, слышали скрип ворот. Ветер? Ну да, может и ветер. Только призрак там и поныне бродит. Сама видела. В свете полной луны чуть севернее фундамента вырастает порой страшная тень – бездомный Черный метеоролог.
Фото 4. Обитель Черного метеоролога

Двадцать первая байка. ВЕСЕННИЕ ПОДГЛЯДКИ




Помню, ешо, в детстве старики учили шелупонь кейлимскую весну караулить. На втыкают околесицу разную ребятне в ухи, а сами-то на печь, покойные от догляду. Наперво, надысь было затайки искать, кто первый найдет, тот герой. Я-то нéвдолге их счислила, знала, где по первости снег у стволов изникает, да протайкой окольцовывает. То на куруме за селом, аккурат за крайней хатой. Оно и сейчас, местечко это, приметное. Избушки-то, знамо дело нет, одне бульники от завалинки лоснятся в моховой обертке. Но вековой лес меж рипейских валунов всё тот же. Снегá там не глубокие – кроны посыпуху скрадывают, вот она землю в пол силы и кроет. Ну, а как март – батюшка весны – нагрянет, куртина та первая на солнечной печке жариться начинает. Ветви порой в снегу, а у комля соснушки кольцо из прогорелого снега с оплавленным ободком по верху и прелой землей с зеленым ажуром из осоки по низу. Такая затайка в уход зимы при минусах да вьюгах, все равно, что пряник медовый с голодухи. Первому кольцу-затайке радовались все.
Фото 1. Снег изникает, появляется затайка – предвестница весны

Позже, когда «холодные» пихтушки с елками оттаивали, про сосну первовесенницу и не вспоминали, да и подглядки новые появлялись. Большаки и иже с ними другие синицы наперебой такие трели выдавали, что порой мартовские коты в панике по придомовому штакетнику палисада кадрили выплясывали, в надёже хватануть пернатого растяпу.
Фото 2. Охотничек. Киалимский кордон, вторая половина 20 века

Про желну али пестряка – особый сказ. Эти крутоклювы весну чутко чуют. Бывает, что и напраслину разводят. На дворе середка февраля, а они спозаранку на сучке «барабан» свой настраивают. Потом опомнятся, «джаз банд» свой прекратят и стрелой прочь с того места. А то ведь, не дай Бог, супружница прилетит, а там облом – дятел-баламут гусянок объелся да сезон любви перепутал. Зато, по чесноку, как раз в разгар комлевых затаек, свадебный кутёж у дятлов и зачинается. Женихи ихние по стволам туды-сюды ерзают, ударный инструмент выбирают, то бишь, где звонче да выразительнее. Чаще-то у дупел зависают, видать древесина полая лучше резонирует, да и чё далеко летать, тут тебе сразу и свадебка, и квартира, мол, не зря тут стучу-сижу, невеста прилетит на зов, а хахаль-то уже с жилплощадью.
Фото 3. Желна-женишок

Но так вычурно лишь желны поступают, а пестрякам похоже по барабану, где и как барабанить, хоть на столбе. На Киалиме у нас все телефонные и электролинии передолбили. Щас-то на кордоне столбов нет, как, впрочем, и света с телефоном. Это раньше, когда там поселок лесхозный был, дек липестричество с запиткой от Карабашской ЛЭП было. А как развалили леспромхоз, так всё и порушили. Теперь пестрые дятлы по сушинам барабанную дробь выводят, что, кстати, и положено по природе-то. Зверье тоже не отстает. Один горностай чего стоит. Зимой-то он подснежной ходьбой развлекается. Это когда зверек меж слоем снега и землей ходы делает, да там и охотится на разную спящую да бодрствующую мелюзгу. А как тепло почувствует, враз туннели вертикальные пробивает и гоняет по насту, прыгая на полметра и по боле, чертя отяжелевшим брюшком глубокие метки на подтаявшем сугробе. И снова в диком царстве путанка случается. В горностаевом роду свадьбы приходятся на лето, но весной с ними чавой-то приключается, происходит ложный гон со всеми признаками брачного безумия. Видать насмотрелись, бывшие фавориты королевских мантий, на других попрыгунчиков снежной целины и туда же. В нашем лесу с чирками-то по весенней пороше и зайцы, и белки мастаки бегать. Но, у тех, как водится, гон по поиску брачных партнеровположенный. Что происходит с отпечатками следов? Да так уж получается, что задняя часть тела зверя от переизбытка вожделений набухает и особи, конечно же мужеского полу, будто волочат тяжелую гузку, оставляя в междоследье полосы-чирки.
Фото 4. Брачные чирки беляка

Белки к приходу весны жируют, сил набираются, ну, это чтобы в грязь лицом, как говорится, перед партнером не ударить. Они ж почти всю зиму в дуплах отлеживаются, запасы осенние потребляют, а на выходе к свадьбам шишки лущат, повезет, так «сладкие», не повезет, так «кислые», клестами на снег сброшенные. Сладкая шишка хороша, особливо если она с веточки сорвана, с семенами меж чешуй, то бишь дозревшая. Такие урожайные годы на Таганае не часто бывают. В пустошишье, когда шишек совсем нет или они не дозрели, белкам, ох как худо. Пушистики или кочуют в кормные места, или едят низкокалорийные лишайники и еловые почки. В лесу после таких беличьих «вегетарианских» трапез под деревьями целые ковры от погрызенных побегов расстилаются. Но в марте, хоть голод, хоть метель, все нипочем. Инстинкт гонит зверька на выгул к своим сородичам. Тут-то и ходит белка по низу с тяжелым брюхом, бороздя перенову рубцами-поволоками в глубине прыжков. Однажды в избу захожу, а мне на голову ком валится. Ты чё это, ухажер, попутал меня с кем, что ли? С бесу-то как давай носится по углам да комоду с залавками, на спинку кровати прыг, а она ж никилировка глаже льда. Белёк на перекладине аки акробат вертится, тут-то в объектив и попал. Совсем испужался, давай верещать. Пришлось дверь нараспашку расхлебениватьда понужать бестию к выходу. Еле выгнала, женишка непутевого.
Вот так-то величают начало весны дикие знатоки природного таганайского календаря.
Фото 5. Але-е-е, гоп! Гость Киалима, вторая половина 20 века

Двадцатая байка. ПУШИСТАЯ ПРИЖИВАЛКА

Ну, приживалка, не приживалка, наверняка свои частные владения в приусадебном соснячке имеет, однако ж каждый Божий день гоношит по кормушкам да у пичуг семки ворует. Те на сучки рассядутся и ну, понужать-орать на охальницу. Да толку-то никакого. Бирючина расшиперится в терему и ашает подсолнечный провиант. Подкрадешься к трапезной, она тут же шнырк на сушину, башку свесит, лапки на груди скрестит, ни дать, ни взять – гимназистка смиренная. Долго лупится, потом видать чевой-то поблазнится ей, так с ходу сиганет на хвойную опахалу, распластается брюхом, нижнюю челюсть отвесит и скребет ею по снежному бугорку аки лопатой. Сядет с крестецом на грудке и жует снежную вату. Потом лапками по морденесвоей пройдется, цокнет от удовольствия и вниз. На меня смотрит как на дерево, тут главное не шевелиться. На одной кормухе семки полущит, на другой, на третьей…, глядь, уже и брюхом в проем между крышей и полом не пролазит. Лапами повиснет за край, черёво по ветру пустит, зубками зернышко хвать и на сушину. Сгрызет ядрышко, пару раз вертолет на обрубыше крутанет, проще говоря, вокруг себя обернется и снова на раздачу. А коль исхитрится, так пару-тройку зерен схапает. Пока лузгает их на какой-нибудь перекладине, да забрало потом снегом освежает, глядишь, синицевое семейство откушать успевает. Но можно и покышкать на захватчицу. Обижается, но далеко не уходит. Найдет ветку потолще и красоту наводит. Сначала брюшко лапками почешет, во-первой по центру, потом веером к краям. Заднюю лапку выпятит, за ушком поскребет, балансируя на ветке аки акробат на канате. И вдогон с пол оборота хвост пропустит сквозь кольцо передних лап, трепанув ими напоследок ушные кисточки. Думаете, опосля почивать отправляется? Как бы ни так. Одним пыхом и в кормушку. Ума не приложу, как сиюпрожорку отвадить от птичьих харчей. Оно, конечно, не жалко, но ведь зажрется зверек, а это по любому беда. Другая беда под деревом бродит. Вон у комля следы-двухчетки, размером со спичечный коробок. Куня бедолагу пасёт. Эх, то ли самой теперь в стражи заделаться, то ли прикрыть эту столовку подсолнечную.
Фото 1. Обиделась

Девятнадцатая байка. СТАРАЯ КОПЬ

Копёшек-то у нас на Таганае полно. Сказывали старики, будто в наших краях давненько и татары, и башкиры, и калмыки бродялые каменюками промысловили. Где по рекам рухляк мыли, а где и землю лопатили. Кои ямы-то заросли с тех времен, особливо пройденные по пустой породе. Это когда ума нет, а сильно хочется, тогда и рыли, где ни попади. По приметкам, вроде как. Дек, приметка приметке рознь. По одной их них, аметист сиреневый, мол рóдится, где чаги на березе много. Был даже случай такой. У хитников-то оно как, коль приметку найдешь, так и молчок, вроде как сам по себе. А этот, про которого сказ, бражий друг, с похмелки рыбалить на Киалим пошел к Стоячему камню, что ниже притока Безымянного.По пойменному болоту на березовый чапыжник и набрел, чаги нарубил на продажу, давай ее с земли сбитую сбирать, с грязью да тиной в пестерь пихать. Дома отмывать в корыте начал, так по ладоням аметисты-то и посыпались. Долго потом ту чапыгу в киалимских уремах искал, хоть и на свежую голову, да со сворой своей хитной, только все без толку. До сих пор то место сокрыто. А «метист»-то хоть и болотный, но по сказу чистой воды был.
Фото 1. Аметист в музее природы парка

На медь, малахит, да азурит друга приметка.По науке-то она часто срабатывает. Например, где качимда минуарция в изобилии, там медные ископаемые и ищи. Копешек опять же, хошь на железную, хошь на медную руду по округе таганайской хватат. Кои из них затеряны, а кои затоплены да забетонины народными стройками. Остались правда копухи и поныне, самоцветами утыканные по древним расколинам. Тропки тудысь не зарастают. Поди-ка не по пустой породе народ горняцким хайдакался. На одной Ахматовке, что близ нашей Магнитки, за 200 лет под тыщу штуфов утягли, а уж мелкой разносортицы, что в щетках, али в друзах да кристаллами, так и счета нет. Больше-то гранатовые камешки – красный андрадит, розовый альмандин, зеленый гроссуляр, медовый спессартин, черный шорломит, яблочный гессонит. Есть и по проще с виду, но редкостные по природе – везувианы оливковые, людвигиты лучистые, клинохлоры шелковистые, кальциты молочные… Да разве всего перечтешь?
Порой идешь мимо самоцветницы, а оттедова:
- Стук! Стук! – и тишина воровская, а потом опять, - Стук! Стук!
Глядь, крадутся ушлые «любители» камня с котомками, потащили драгоцень, последнее у земли выбили. Опосля них ступаю по коже каменной, а на нейалые капли-кристаллы молотьем разбрызганные по венисе морщинистой. Да у каждой капельки по ящерке, а на глазах присмотришься – слезинки и, будто безмолвный укор – «опять полдворца разворовали, как, дальше-то, жить?» Вдруг, шмыг и нет их. Из-под серпентиновогобульника уж выполз – обедать собрался. Ну, что ж, на то она и цепочка, не золотая, пищевая. Человек в нее только никак не вписывается со своими молотками, зубилами, кувалдами, кайлами да лопатами.
Фото 2. Ахматовская ящерка на завтраке

Ведь только представить!? Всего 200 с копеечкой лет назад была на этом месте горушка, высотой не кичливая, с каменным пупырышем на вершине. Рассекло время камешек тот трещинами, как шелуху венису смело, и обнажились свету грани кристальные. В тени могучих лип и сверкающих расселин поселились на горушке живородящие ящерки. На остепненных склонах паслось стадо лосей. И случился однажды у рудокопа магнитского выходной. На рыбалку на Кусу? На охоту на Таганай? Не-е-е, за грибами в липняк. Не пошел бы мужик в тот день на горушку, глядишь сей кусочек планеты был бы цел. Ну, а коль клад нашел, чаво бы не хвастануть? И пошло-поехало. На сколько времечка еще добра Ахматовки хватит? Я имею ввиду самоцветного, не возобновляемого. Остальное-то вроде как мал-мала живет, зиждется – липняк реликтовый, ящерки. Даже лоси и те по зиме в копушку наведываются, снег копытами разгребают и камни лижут – солями минеральными запасаются. И грибы здесь целыми колониями в сезон ползут – боровики, дубровики, польские, грузди, опята, лисички, подосиновики… А надысь по контуру отвалов орхидея выросла – дремлик темно-красный, явно гранатовым соком подкрашенный. Боится поди камень, что скоро исчезнет, так хоть в цветах память о себе оставит.
Фото 3. Ахматовская орхидея

Восемнадцатая байка. ГАДЮЧИНО ОКО

С чего, начать-то? Дек, поди-ка с 20000 лет назад. Да нет, вы не подумайте, что я такая старая, мне от роду-то всего, э…, не помню. Мне эту историю тыщелетней давности знакомая гадюка Нюрка сказывала, а ей ее бабка, а той ее бабка, а той… Ну в общем, у Нюрки много было родственников. Сами понимаете, ползучая тварь она и в Африке ползучая тварь, словом связь у них на земле, а точнее под землей, крепкая. Короче говоря, Нюрке доверять можно.
Значит так. В некотором царстве, в некотором государстве… Ой, чаво это я? А хотя, царство оно здесь и было. Таганайское царство нетронутой природы – горы неприступные, на гребнях снегами-льдами покрытые, распадками хвойными опоясанные. Ноженька человека здесь тогда не ступала. А вот мамонты захаживали.
Фото 1. Мамонт на Дальнем Таганае в голоцене около 20 000 лет назад.
Живопись, О.Фефелова

Нюрка, гадюка, говорит, что на пологом перевале Дальнего Таганая диких мамонтов было, как ноне диких туристов. Усё-то они, бестии лохматые, туточа в тундре пожрали, да повытоптали – прям экологическая катастрофа. Проползти негде было. Но потом, как последний морозец вдарил, так к началу плейстоцена, это хронологический «век» последнего ледниковья, мамонты все и повымерли, а вместе с ними, и носороги шерстистые, тигры саблезубые, овцебыки… Не верите? Дек, зуб-то его, мамонта, в музее нашем хоронится, рядом с Таганаем его отрыли в глиняном карьере.
Фото 2. Фрагмент зуба мамонта, находка 2002 г.

А на тундряно-степных просторах с окантовкой из широколиственных рощ так себе, всякая мелочь осталась – медведи, лоси, северные олени, тушканчики, комары… Ледник-то, когда таять начал, все верхушки гор стащил вниз, в распадок, да еще ниже в долины, к гадюкиной маме. Или это была мать ее матери, или мать матери ее матери? Короче, пра-пра-пра-…бабка Нюркина своими глазами видела, как огромные каменные глыбищи неслись по межгорным впадинам, сминая все на своем пути – деревья, скалы, реки, тварей беззащитных… А Нюркино племя ползучее меж камнями шнырк да шнырк, так двадцать тыщ лет и шныряет. Это ноне они все черные да серые, а раньше, Нюрка хвасталась, предки ее были зеленые, красные, а из царского роду так вообще серебристые с позолотой. Мол, меж каменьями-то шныряли, чешую всю на них и растеряли. Теперь камни энти гадючьими чешуйками усыпаны, так и блестят, так и переливаются. Народ эту красоту авантюрином прозвал.
Фото 3. Авантюрин-таганаит (златоискр, камень золотой)

С чего бы? А я дек считаю, правильно прозвал. Ведь вся животина при камнепаде том древнем то ли повымерла, то ли поразбежалась, а Нюркино племя авантюрное выжило, да еще в тех камнях же и попряталось. Поплатилось только вычурностью шкуры своей, теперь все гадючины у нас в серо-черных оттенках, иногда с узорчатым угольным подбоем и единственным напоминанием о прелестях старинного облачения – красным глазом.

Семнадцатая байка. ТАГАНАЙСКИЕ ПРЕДВЕСТНИКИ

Погода наша таганайская, как известно, больно уж несуразная - то дождь зимой, то снег летом. Опять же мокротень летняя так реки вспучивает, что поколенный в межень брод выше метра поднимается. А то и больше, как, например, в июле 2014 года на Киалиме река из берегов вышла, да кордон затопила, а до моста туристы вплавь добирались.
Фото 1. Большая вода Большого Киалима

А то наоборот, сушь небесная всю воду выпьет на беду рыбицам да лягухам, на радость хищникам-промысловикам. Ну а катаклизмы, рангом пониже, так вообще обычное явление. Вот тут-то предсказателей разных погод и надо упомянуть. Скажете, они, мол, и в Африке предсказатели. Типа, лягушки квакают, дек это к дождю. Так-то оно так, да только наши таганайские дикие «метеорологи» в особинку прогнозистами слывут.
К примеру, обычный рыжий лесной муравей-формик. Один из главных предсказателей погод. Если муравьиное гнездо мощное, под метр высотой, там понятно зажиточная династия живет. Все-то у них размеренно, по расписанию. Утром мураши-просушники вентиляционные «люки» на куполе открывают, мураши-охотники (а точнее охотницы, так как у формиков эту миссию самки выполняют) по угодьям за добычей расползаются, мураши-няньки в колыбельках куколок обхаживают, трутни бездельничают… Им-то, трутням, почем «балду не гонять», ведь главное дело их жизни закончилось. После спаривания с царицей доля у них не завидная – впроголодь по туннелям подземным шляться, да однажды сгинуть в бесславии на задворках дворца-купола. Остальная братия, а точнее сестринская иерархия, обязанности выстраивает, согласно эпохальной традиции: строители строят или ремонтом занимаются, уборщики порядок в хоромах наводят, фуражиры грибы под землей выращивают, теплоношигреют свои тельца на солнце и несут эту энергию внутрь… Всегда было интересно, перед ненастьем у них у всех сверхчувствительность включается или только у избранных? Как бы там ни было, но по всеобщему наитию или по указу неких продвинутых жриц-предсказательниц, муравьи просушники резво начинают закрывать все входы-выходы своего жилища. Еще и дождя-то нет, а порой и луч золотой на хвоинках купола ярит, а мураши уже закупоренные в подземельях хоронятся. Да не все. Рядом, глянь, кучка крошечная, почти бесформенная, но из травы зычно торчит. Новое гнездо. Так его жители, обычно бунтовщики в государстве формиков, укравшие одну из цариц и возведшие собственный дворец, не взирая на дождь, будут ползать и по куче своей недостроенной, и по стволу дерева, к которому эту кучу лепят, и по мокрой дернине. С голодухи-то и хлябь небесная нипочем.
Фото 2. Бунтари

Так что, муравейник муравейнику рознь. Хотя перед ливнем, да грозой с градом и анархия муравьиная пасует, все прячутся. Тогда уж и сам не плошай, укрытие ищи. Муравейников-то сапиенских по Таганаю теперь тоже понатыкано полно. Раньше-то один Киалим был, а ноне от него «дворцов» отпочковалось аж четыре штуки, да каждый с названием – Белый, Гремучий, Таганай, Таганай-гора.
Но вернемся к самоучкам-предсказателям. Народная примета гласит – комары лютуют к дождю. К Таганаю это не относится, «зуб даю». На Киалиме, по крайней мере, эти кровопийцы работают без учета климатических коллизий. Но кое-какая польза от комариков есть. Абсолютный прогноз от komaricustaganaicuskusacusvulgaris, когда они появляются в тундре Дальнего Таганая, означает, что будет полный штиль и «вёдро».
В череде положительных прогнозистов хочу отметить стрекоз. Их редко увидишь в лесу, чаще эти «вертолеты» курсируют по водоемам, там и еда доступнее и место для яйцеклада будущего потомства рядом, под водой. Но с приближением ненастья разные там бабки, стрелки, коромысла, красотки девушки и иже с ними другие виды стрекоз летят в чащу. Это у них называется халявная охота на мотыльков, которые чуя своими тонко сенсорными органами приближение дождя, прячутся среди травы. Подлетай да хватай квёлых тетерь. Так что, идешь по солнышку по лесу, а вдоль тропы на чапыге стрекозы пляшут, да еще с добычей в «зубах», жди дождя через пару часов.
Фото 3. Попался, недотепа

Заметила я еще одну стопроцентную примету, когда жила на Киалиме. За кордоном на левом берегу реки, там, где поляна к косогору лепится со старыми фундаментами бывшего поселка углежогов, по контуру той кулижки жимолость селится. В основном красная несъедобная, а в каменюжках – синяя съедобная, росточком всего в полметра. Ядрена та ягода. Сама тоща, длинна, а горсть съешь, будто пьянеешь. Чаво за дурман в ней копится, не знаю. Цветет жимолость что одна, рубиново-красная, что другая, сапфирово-синяя, рано в мае белыми пахучими цветами. Особливо ароматизирует цвет перед грозой, да так нектарится, что над крутотенью той луговой целый гул стоит от нашествия на аромат перепончатокрылых. Ладно бы там и паслись себе на радость, ан нет, чуть ветер с луговины потянет, так вся эта жалящая нечисть – осы, шмели, шершни – на мой берег прутся, да в дом норовят залететь. Однажды утром с кровати сползла, ногу босую в тапок сунула и тут же обратно на кровать взлетела. Трясу ногой, а на ней на большом пальце оса висит и «жрёт» мякоть почем зря. Мало того, что у меня через полчаса глаз, ухо и нижняя губа опухли (видать в особый сосудик орясина кусанула), так по дороге на болото мне вдогон еще и гроза дерболызнула. Сразу припомнила, что, когда уходила с кордона, в сенях на залавке на банке из-под варенья целый рой ос охальничал. К дождю, однако.
А вот со змеями нашими классика прогнозная точно не в ладах. Мол, есть примета, коль выползла какая гадючина напоказ, то жди ненастье. Хошь весной, хошь летом, хошь осенью черные рептилии день напролет в курумах, что вокруг кордона, нежатся. Тридцатник с плюсом, штиль и не облачка, а им хоть бы что. И ведь не дергаются, пока на пару метров не приблизишься. Уползают лениво, гордо шею приподняв и язык высунув. Через полчаса возвращаешься, а они тут как тут, тюфяком прикинувшись, в обнимку почуют. А молодь ихняя, чуть больше ладони, туды-сюды снуют по россыпям, жируют на мелкой снеди, в мамку с папкой превращаются. Эти-то по метру каждая змеючина будут, ну или около того. Так что недоглядки среди дернины меж тех камней еще опасней, нежели молния с громом да шершень бешеный. Они ж с малолетства ядовитые, гадючки эти, кусанут, так и оса лапушкой покажется.
Фото 4. Гадючина Киалима

А пред дождем семейка ихняя, ну или популяция, в которой я насчитала шесть особей, в разрез всем приметам, наоборот в камни ползет. Засунут жгуты свои в пустоты курумные и нет их. Но стоит только вслед за слякотенью солнышку пригреть да травушке малость обсохнуть, все гадюки опять на своих позициях объявляются, кто, мирно похрапывая, а кто и шустро ползая.

Шестнадцатая байка. ОЛЬГА-ЦАРЕВНА

В прошлых-то веках, почитай, знамых персон по таганайским лесам не так-то много было. Это щас проще. Заковыкукаку сотворил, шнырь ее в «йентернет», а дальше всё – общеизвестный «герой». Раньше слава человека годами, а то и десятилетиями копилась, да больше-то по поступкам, а не с голого торсу в январе поверх переката Большого Киалима. Может великими личностями их, дикуш таганайских, и не назовешь, но память людская и доныне хранит имена из того неприхотливого пласта таежной угрюмой старины. Совсем-то уж в дебри «дорипейские» не полезу, цепану-ка мал-мала верхнюю половину 20 века.
История эта давняя, да с крайностями, поди-ка один одно говаривал, а другой-другое. Да и любителей у нас полно спокон веков про слабый пол дурнину плести. Наша-то героиня, хоть и крутого нрава была, всё ж прозвище себе славное сробила. Многие и не знали, откуда она в том урочище появилась. А тем, кого судьба к Таганаю прибивала, так и представляли ее – Вячеславна, а на ухо – Ольга-Царевна. Напутствовали, мол, занесет когда черт на 14-ю контрольную, не робей, баба она хваткая, не сказать грозная, но с принципами. И уж коль пожаловал, так будь добр не на завалинке сидмя махорку зобать, а по хозяйству подсуетиться. А нечто не в радость одинокой хозяюшке помочь? Воды с Киалима, что под угорье от хаты, принести, зимой прорубь там же подрубить, да сугробы у дома раскидать, в сенокос косой помахать, да стожары на сеновал переметать. С дровами так вообще веселуха – свалить, распилить, расколоть. Ну а знатному-то работяге Ольга Вячеславна завсегда и обед, и баньку, и наливочку.
Фото 1. На 14-й контрольной пора сенокоса, 60-е годы 20 века

Метеорологи к ней частенько за провизией спускались. Изъедятся все, так и бегут с горы на 14-ю контрольную. За картошку, грибы, да травы чайные мужики вкалывали по полному разряду. За время их содружества домами, так меж подножием да вершиной тропа натопталась. Ее метеорологи так и называли – тропа на 14-ю контрольную. Со стороны тундры она и ноне проглядывает, аккурат от северного торца дома книзу на Ицыл. Правда в подгольцовье ниточка ее блукает, а в нéдолге совсем пропадает, но на выходе к Карабашскому тракту опять лес тропит. Да только знать надо, где воротца те у входа в дремь отворяются. Поди-ка вовсе заросло уж то место, где тропа на бывший 14-й пост энергетиков выходит.
Ольга Вячеславна по началу-то с мужем там жили, он и обслуживал линию ЛЭП. Ходит молва, незнамо откуда, что зарубила Ольга своего мужика за провинность какую-то топором. Доказать-то того не смогли, искали, искали его, да так и бросили. Говорят, после этого и привязалось к ней поговорь – Ольга-Царевна, то ли по коварству ее, то ли по власти, то ли от страха. Мужик-то у нее охотник был, может и сгинул где в схватке со зверем, а на бабу напраслину наплели. Знаю только, что в городской жизни, до Таганая, была она доктором. А как на пенсию пошла, так и бросила всё, да переехала в Киалим к мужу. Освоилась, с природой сроднилась. А как одна осталась, так окромя хозяйства, да замеров уровня воды на Киалиме по заданию Гидромета, потешками занималась, от скуки поди-ка. Мужнин полушубок наизнанку надевала, да туристов пугала. Говорят, мол оттуда и появилась первая страшилка про болотную бабушку. Может быть, может быть. Да нам с ней делить-то чаво? Разве что белые грибы? Их на поляне, где раньше 14-я контрольная была, даже в пустые грибные годы, видимо-невидимо. Где этот пост? Дек, в 6 км от Киалимского кордона на север, за Курумной рекой, на стыке Карабашской тропы и моховой развилки. Место приметное – поляна-взгорок с двухсотлетними соснами по краю и ягелем в центре черничной куртины на гранитном цоколе киалимской террасы.
Фото 2. Урожай с Вячеславнина поста, Киалим 2011 года