Двадцать девятая байка. ЦВЕТОК ВАЛДАЯ



Есть такое чудо в нашем лесу. Да не издалече привезенное и в землю воткнутое, а свое, доморощенное. Откуда? Из плейстоцена, знамо. Я вкруголя того дива пол века верёхалась и знать не знала, что оно-де экзот местовой. В плейстоцене том, эпохе, что по геологическим меркам претендует на давность около 70 тысяч лет назад, леденение спогодилось. Да-да, погода совсем спортилась. Запуржило, завьюжило, настовой коркой горы-долы сковало – на тыщи лет ледовым плащом пол земли накрыло. Морозилка та природная работала в месте, которое ныне Валдаем зовется. В честь него последнее ледниковье на планете свое название и получило. До наших-то гор покров ледяной не дополз, но холодное дыхание неоплейстоцена катаклизм и в Таганаях тех времен заронило. В межгорьях тады тепличные марево-цикориевые степи совсем прозябли, да в моховые болота превратились. В закрайках тех болот заместо широколиственных гигантов – липы, дуба, орешника, клена, вяза, граба и бука, хвойники холодолюбивые закрались – сосна, ель, листвянка, да кедр с тсугой. А на вершинах – можжевельник. Эдакий «морж» из субтропической династии кипарисов.

Фото 1. Можжевеловый стланик таганайских вершин


Долго ли, коротко ли морозяка катыши рельефные мусолила, но невдолге, на перечёте дек лет 10 тысяч назад, тéплядь нагрянула. Оттого-де распогодилось – ростепель да грязнуха окрест попритчалась, а цвести-то и нечему. Сгинули в мороке поморозья и астры, и мальвы, и полупустынные кохии с верблюдкой, и степные мари с цикорием… Грабы, буки, дубы… От этих так вообще одни кривы-корявы остались на паточинах окраинных болот. Ан, нет, не всё то рухлядь. В затайках хребтовых на голых солнцепёках да в зáтише котловин сохранился подсед, тайком от рогатых зим. Листья там широченные, на ощупь будто кисейные, а цветы, хоть и маленькие, да красоты изысканной – доледниковой. Самые раздольные дерева из них – это клен платановидный да липка-сердцелистница – далёхонько в горы подались. От медвянки-пчелолюбки так вообще удержу нет – на самы высоки горы липняки взбираются. Клён тоже не плошает и склоны хребтовые на ять обживает. Даже лещина и та под пологом липок разажуривается на Кленовых да Липовых горках в теплоемком урочище со странным названием Дедюриха. Тут у Таганаяжарник да сухмень. Это кады в окрест бусенцы да дожжок бушуют в компании с завирухой да студяком, а на Дедюрихе – тéпель с летничком – микроклимат называется.

Фото 2. Урочище Дедюриха


Там-то чудо экзотное и растет. Вон оно, в три обхвата, лист кисейный с футбольный мяч, да «серьги» гирляндами, будто оливки сплюснутые. Но самый удивительный орган – это цвет. Еле приметный в буйной весенней зелени холодолюбивых мелколиственных выскочек, но такой румянешенький – прямёхонький потомок ветреной юности Валдайского ледового побоища. Розово-сиреневые бутоны горного ильма или вяза – самые древние из всех доледниковых цветов Валдая на Таганае. Это их последний дом на восточной границе ареала. К западу-то от Таганая вяз уже и не экзот вовсе, а леса да рощи.

Фото 3. Цветок Валдая


Фото 4. Вязы Таганая

Двадцать восьмая байка. БЕЛЫЙ ОДИНЕЦ




БЕЛЫЙ ОДИНЕЦ
Кады на макушке осенин снеговей урядится, не зевай, успевай-хвачи мелкопутье по утрянке. Коль проворонишь, дек будешь опосля сугробы клясть, мол почто глубокотроп всю ходку спортил. Оно ж, конечно, по нахоженным-то да укатанным дорогам споро вёрсты наматывать. Зато по нехоженке подколенной итить куды позакавырестей выйдет. Особливо по уброду, пусть и глубокому, но мягкому снежку. В затайках-то лесных много чаво поблазнится, оно ж в затише той свою жизнь ведет, спокон веков установленную. Надысь, правда, у меня облом вышел. Перенова вслед за долгой порошей легла высокая, аж подсед пихтовый накрыла, поверх лапищ вековых пихтачей кухту навесила, оттого лес будто поярчатый стал – белая пелена с крапинками игл. Так и норовит кудель снежная за шиворот шмыгнуть. Не дождёсся. Я душегрейку подпоясала, шалёшкувкруголя плеч обвила, под мышками протянула и на спине узлом сцепала. Кухтитапереча, не ухайдакаешь бабку.

Фото 1. Кухта в пихтаче


Иду себе по дреми, пимы в сугробах тонут. Ох и огорбатилась кривы-корявы перешагивать. Под боровым пологом убродина-то помельче стала. Глядь, не одна я под кронами хоронюсь – рябчихин наброд аккурат поперек моего хода. Справа вкруголя муравьиного купола идет малик. Да горячий-то какой. Не в муравейник ли зарылся косой? Стала обходить да взбудила зверя. Тот сразу в скидку и драпать. Вдогон не пошла, больно надо, я ж не лиса какая. Вон невдолге ее нарыск, коль повезет, так протропит пахучие зайкины пазанки. Хотя огневка скорее рябка скрадет, нежели беляка оттопает. А строчка у нее здесь хорошая, утоптанная, видать у рыжей тут невдалече назьма. Местовой зверь поди-ка, а то на кой бы ей тут нору городить. На обутку свою гляжу – вроде справная, а всё ж итить по лисьей тропе – надежи больше, чем по беспутью. Плутовка свои закоулки знает, где прямёхонько тропит, а где и петлят – кокорины обходит, сугробы огибает, кулижки отутюживает. Застопорил охотницу кварец-валунец. Чавой-то бродяжке тутася не понравилось. На глыбине стекловатой снег взрыхлен, а с торца след. Топтался одинец у останца кварцевого долго, но и давненько, до пороши знамо. Однако лисий нос все равно учуял в отпечатках лап запах непримиримого сородича. Если бы в лисьи владения кошка-дикарка кистеухая наведалась, огневочка дальше так бы и пошла. Мол, рыси больше делать нечего, как за лисами ходить. Но вот волчара младшую «сестричку» из собачьей династии на облюбованной им территории не потерпит. Да хоть бы это и собака бродячая, лисонька все равно хохлится не будет. Ей что ли перед рябками да беляками фордыбачить? Ну а мне-то таперечакуды? Айда на пролом. След-то собачий хошь и старый, а все равно по нему не пойду – не хватало еще с нечистью посвиданкаться. А то как помесь какая? Гибрид!

Фото 2. Чистокровки с Киалима (фотоловушка)


На Киалиме помнится в прошлом веке жил такой одинец. Хозяин его, лесник, говаривал, мол – полу-волк, полу-лайка. Кто матка, кто батька не знал. Кобель был почти белый с невзрачными серыми проплешинами на загривке. Хвост у него был пушистый, то поленом висел, то вился кольцом, но не тугим как у лайки. Ошейников не признавал. Часто бродил по лесу сутками, выходя на тропы и пугая своим видом путников. Лаять вообще не умел, только иногда скалился, рыча и взвизгивая, будто смеялся. Но гладить себя не позволял. Уважали его все, наверное, за сдержанность. Особливо после одного случая.
Кордон тады Пашка с Наташкой держали. Миасские робятки. Ни муж, ни жена, так просто – сожители. Одних не застанешь – всё-то у них на кордоне друзья, знакомые, туристы… В то лето я за ягодой на Ицыл ходила. Дек, обратно, как водится, на кордон наведалась. Там, знамо народу – все избы полнехоньки. В хате у лесников москвичи-геологи поселились. Всё по горам лазали да самоцветы искали. Псина за ними и таскался. На кордоне-то сидеть скукота. Хозяина на посадки леса в другое лесничество перевели, работа хлопотная, дек собака там в лишку. Вот и отбывал кобель срок на поселении с молодыми бесшабашниками. В геологах-бродяжках и почуял пес родственные души, даже ластится научился. В тот вечер, кады я гостевала на кейлимском сеновале, принесла нечистая на кордон толпу. То ли ягодники, то ли грибники, палаточным станом на берегу раскинулись, и пошла на всю ночь гульбара-ура. Молодежь с домов туды же к ним подтянулась. Животина местная – кошаки, дворняга Белка, волчара наш – тут же рядятся. Попрошайничают. Кобель, правда, в стороне сидел, чем и привлек к себе внимание одного охальника. Доставал тот пса, доставал, да и до доставался. То ли одинец его тяпнул, то ли рыкнул, но мужик схватил оглобину и огрел собаку. Тут уж за пса один из геологов вступился. Ухайдакал мужика его же оглоблей. Чем дело кончилось той ночью, не знаю, я ж на сеновале спала. А была я очевидцем продолжения этой истории.
Утром спускаюсь я с сеновала во двор, глядь, в воротах одинец стоит с зайцем в зубах. Я замерла, и он тоже. Я на крыльцо, зайду, думаю, спасибо за ночлег скажу да попрощаюсь, а он за мной. Я в хату, он за мной. Чаво ж я с волчарой спорить что ли буду? Стою в кухне, слухаю. Спит молодняк после бурной ночи. Пес на меня зыркнул и в комнату. Я из проема секу, а он подошел к спящему геологу и зайца на пол у кровати положил. Вышли мы с ним к завалинке, сидим. Дождалась я, когда народ проснулся. Тут-то всё и прояснилось. Я узнала про ночную потасовку, а геолог про волчий подарок, на котором он чуть не поскользнулся, когда с кровати вставал с тяжелой головой после ночного загула. Так-то отблагодарил зверь человека за преданность. Разошлись опосля пути-дорожки геолога, пса, да и мои тоже. Куды волк-полукровка делся никто не знает. Только немного погодя стали встречать люди по Ицыльской тропе белого зверя – огромного одинокого волка. Я токмо его след видела – ладонь в него суешь, она и проваливается. До сих пор не пойму, если это наш одинец был, почто так взрос? Али это другой какой волк-альбинос по Ицылу бродил?

Фото 3. Тещин язык. Середина 20 века

Двадцать седьмая байка. ВИТЁК-ЛЕСОВИЧОК



Кады он появился на Киалиме, таперича и не вспомню. Поди-ка при парке устроился. Лесником его приняли. Их тады часто менялось на кордоне-то: Вадик-очкарь, Пашка с Наташкой, Лёха-пупок, Лёха-борода, Люсьен… Укоренились токмо Витек с Вовой. В двояка и лесничили. Обходы за каждым числились. Это кады надобно лес проверять на рубочную самоволку, буреломность да болезность от паразитов. Коль приметят чаво, то бумагу строчат, протокол али заяву на очистку угодий от «мусора», то бишь ветровала да сухостоя, короедами покоцанного. Окромя километры наматывать, у робяток дел и других хватало. По осени шишку еловую сбирали. В помощь сему заделу им даже бригаду наемников присылали. Сведут лесники работяг в подгольцовье в низкорослый ельник, да каждому по елке расфасуют. И ну долбить оглоблями по макушкам. Которая шишка упадет – в мешок, а за остатками в крону лазали. Потом ее, шишку то бишь, в город возили на лошадях, оттедова в питомник на семена, там из них саженцы рóстили. Помню в годе девяносто каком-то привезли короба на Киалим на «УРАЛЕ»-вездеходе через перевал Ицыльский. Я случаем на кордоне сподобилась. Заглядываю под чехлы, а там рядами сажени-крохотули сидят, в одних коробах ели, а в других сосны. Вперемежку их и высадили лесники в двух местах – выше ручья Полина на северо-восточном плече Ицыльского хребта и под Круглицей на старых вырубах Магнитской грани. Потом ходили на те самые угорья с юными экологами на прополку молодняка. Оно ж как, дело-то ответственное, да и за малышней пригляд должон быть особый, вот лесники меня и просили понянькаться с юннатами. Да мне-то и в радость. На Ицыльском солнцепеке сезона три посадку обихаживали. Деревца там в осочине нежились. Разгладишь бывалычатравеньвкруговерть елки, притопчешь и хорош, она ж, трава-то, в августе больше не подымется. Зато под Круглицей, как уж мы чапыжник ни кочевряжили, как ни выкапывали, ничего не помогло. Так однажды посадку и не нашли. Пришли с юннатами, а там медвежьи заломы да поеди и не одной елки под пологом топтыжкиного малинника. Сильно лесники тады переживали, ведь столько трудов в напраслину утекло. А ицыльский подсед выжил, шумит тапереча хвоинками, на ветру трепеща.
Других дел у мужиков на Киалиме тоже хватало. Мал-мала скотину держали – две лошади, козы, овцы. Знамо по их души и сенокосили, год на Терентьевке, другой на правой поляне за мостом. Стогов наметают – чем не палатки. Вот с середины лета и до снега в них туристы и жили. Да я и сама не раз то на сеновале на подворье, то в стогу ночь коротала на терентьевских покосах.
Фото 1. Стоянка покосников, 60-е годы 20 века

По заданию лесничества мужики метлу вязали на свои да парковские нужды, а излишки сдавали. Огородец у них был на задворках дома меж двумя курумами – картошка, моркошка, капуста… Жаловались только, мол, в непогодь таганайскую да на каменюках урожайи так с наперсток, дек еще и зайцы на грядках охалили. Но однажды к охальникам длинноухим тоже пригляд изладился. Витя его и обнаружил. А точнее ее. Рассказывал, мол, вышел по утрянке на огород за редисочкой, только к грядкам, а она вот тебе на краю курума возле омшаника красуется, губы красные облизывает. Видать, только что откушала зайчатинкой с капустным гарниром, как говорится, «не отходя далеко от кассы». Витёк-то – паря не из робких, пальцы в рот и свистеть. Кошка под омшаник, а Витёк во двор за вилами. Я ему, мол, да неужто убить хотел?
- Окстись, бабка! Я ж с голыми руками не пойду на рысь, а глянуть-то хотелось. Я ее поблагодарить хотел за службу по охране продовольствия от зайцев-злыдней.
В другой раз Витя по утрянке на парадное крыльцо кордона вышел. С его слов и расскажу.
- «Стою, зеваю на Ицыл. Над рекой туманец вьется. Зябко, солнце-то еще за горой. Подумал опосля, коль вылезло бы из-за гребня, так и не увидел бы ничего сослепу. А тут гляжу, на черном фоне горы по кромке белого тумана летят два чудища. Сами черные, носы как сабли красные и ноги такие же в два раза длиннее тушек. Я заприметил, куда они сиганули, сбегал за телогрейкой и вдогон на пойменный луг. Подкрался к ивняку на краю поляны, а там меж голых ветвей – балет. Птицы танцуют – крылья распушены, грудь навыкат, шеями переплелись, клювами друг друга елозят, а ногами такие «колена» выделывают, обзавидуешься».
- Неужто, Витёк, аисты черные тебе свой свадебный вальс выдали?
- А то! Кто говоришь, аисты черные? Никогда таких не видел.
- Дек, знамо, они ж редкие, краснокнижные.
- Чаво? Красноногие они да красноклювые, а книг у них не было никаких.
Потом я только узнала, что образование-то у лесника было чуть выше начальной школы. А я б своё высшее отдала, лишь бы хоть одним глазком узреть брачное таинство черных аистов.
Года три подряд Витя за аистами по весне на пролете наблюдал. Потом, то ли птицы чаво попутали в своей навигации, то ли паря изленился, но хвастать о встрече с ними перестал. «Большой театр» Большого Киалима закрылся. Зато открылся кинотеатр «Таганай-гора». На метеостанцию, что на макушке Дальнего Таганая, привезли метеорологи на снегоходе по зимнику телик. Вот и приладился Витя на гору бегать ввечеру кино смотреть. Каждый день пять километров туда да пять обратно. В восемь вечера с кордона выходил, как раз к концу вечерних новостей подымался. Кинушку посмотрит, чайку попьет и вниз по темноку. Как-то на осенины, посередь сентября значит, спускаюсь я с горы, а на росстани, что к кордону и Стрелке, мне Витёк навстречу. По урману-то уж сутень вовсю, а ему до тундры еще два с лихом километров шагать. Фонарей-то тады не было, а косолапые были. Токмо что у нижнего колодца муравьище разрытое видала.
Фото 2. Медвежье муравьище

А Витёк даже не остановился, поздоровался и на ходу:
- Ты, бабаня, на кордоне-то сночуй, скотину накорми, а то я на гору-то ноне с ночёвой иду, день рожденья у меня.
- Ну, с именинами!
Рукой махнул и бегом в крутояр.
Через пару лет встретила его по Летнику, чуть ниже Писаного камня. Тоже ввечеру, да те же осенины. Идет в уклон груженый. Рюкзак скинул, сел на кокорину, я рядом умостилась. Давай, говорит, бабка, выпьем, мол, день рожденья у меня. Рукотерник на траве расстелил, харч из рюкзака достал, а пить-то не из чего. Я тоже кружки с собой не таскаю, из ручья ладошками пью, али дудник срезаю да трубочкой воду тяну. А Витёк соскочил и в лес. Выходит со стаканом. Оказалось, что у него по всей тропе схорны устроены. Да не только с тарой, а еще и со снедью – консервы, тушенка.
- А чё, мало ли приспичит, вот ноне же сгодилось.
Ох и хозяйственный паря был. Не сдюжил токмо Витя рекреационную нагрузку. Это я так сумничала по поводу новой разнарядки на Киалиме – особливых обязанностей по приему и обслуживанию туристов. В помощь на Киалим вахтенных инспекторов прикрепили. А те ни сном, ни духом в лесоводстве не шарили, донимали лесовичка. В общем, разлад меж работниками пошел. Витя собрал скарб свой немудреный и в город сбег. А там из родни никого, да и жилье кто-то занял. Ушел бедолага в лес, набрел на избушку, так и жил в ней несколько лет. Последний раз его видела летом на перевале века. На Киалим шел, говорит, соскучился. Не знаю, дошел ли, нет ли. Но больше его никто не видел. Коль встретит кто мужичка-лесовичка Витю Хаванского, дек привет ему от кейлимских старожилов.
Фото 3. Витёк с собакой на Дальнем Таганае, конец 90-х гг.

Двадцать шестая байка. ДАРОВИТОЕ БОЛОТО



Долгонько ноне на расцвете лета травушка почила под пологом таких же полусонных кусточков да дерев. Но, как уж у нас на хребте повелось, непогодь однем пыхом сковырнулась, а следом и теплышко срядилось. Метеоролухи-то местные, что с Уреньги, сами ахают, мол, с плюс восьми за полдня воздухогрей до плюс двадцати скаканул. Оттого-де дремь нашу да еланки так вегетатнуло, что враз да вперемешку всё и зацвело – первоцветы с купавками, сирень с шиповником, малина с тысячелистником. Вдогон и сосна – спящая красавица запылила, а в очередку и черёма духмяные опахала скинула, да зелеными костянками приукрасилась, слава Богу, ноне без стручков окаянных, глядишь, так начумкаемся черемухи-то. А дальше как июль пошел, так жарень и включилась, но затишь не в долге скопытилась и сухмень небесная на сухоросо сменилась. Это когда по утрянке росы нет, а значит жди мокрень. Ноне она северо-западная в большé, бусенец сыпет, а то и хороший дожжок посылат с громыхами да сверчюлями. В вечеру особливо. Дён-то напарит, а к закату дерболызнет почем зря. Помнится, в детстве бабка в грозу космы мои под косынку прятала, туго вокруг шеи перевязывала да под кровать велела прятаться. Я не спрашивала, чего да почём, сама она словинку молвила, мол, коль простоволосая под электричество попадешь, то отлупасит тебя заряд, еще и насмерть. До сих пор не пойму, то ли шутковала она, то ли взаправду какие кощуны творила? Только я и поныне с непокрытой головой хóхлиться под молнией не буду.
Фото 1. Таганайская гроза

А природе скляница худая небесная в благость, пьет водицу земля, да пышит теплом, тянет из теснины подземелий радужную кисею цветочного изобилия. Я к болоту своему в пади Кейлимской надысь сподобилась по Терентьевскому путику итить. С тропы-то туристовой его и не видать, осочиной да камышьём вход зачапыжило. Зато отвершек минуешь, а там дальше чудо край нехоженный. Идешь в опояс Терентьевки под угорье на старые покосы, травка примята, аки отутюжена. Ох ли, это ж мишка шел, по утряне гульбище тут учинил. И на том спасибо, он же сырник росяной разбил, утюжком своим когтистым сорок какого-то там размера ровненько пригладил, мне опосля него и не мокнуть. Куды свернул и не понять, тропка-то с покоса зыбуча пошла, дек и тропки-то никакой нет, так себе вереница кочек, водомоин и дранощепины. Приметки-то мои совсем позарастали. Найду ли кулижку морошковую? Глядь, впереди просвет ближится. Веретейка под ноженьки выстлалась, сухонькая такая непоёмная гривка, аки островок посередь трясины. Ступила туды и рот раззявила. Вся опушечка в розовых цветах на изумрудном сфагнуме. Откедова царица болот на моем потайном путике взялась? Княженика – ягода северная, в наших краях аки беглянка до того редкая, что одну-две встретить на километре уже удача. А тут на беглом перечете так сотня их на еланке величиной с десяток шагов. Соседушка-то ее, морошка белоликая, с бочку притулилась, скромненько так на полукружье старичной заводи, но цвет опадет, бусенята завяжутся да будет скоро поляна та ягодиста.
Фото 2. Царица болот – княженика

Фото 3. Белоликая морошка

А в яминах тех старичных два века назад золото мыли. Вон и кайлы ржавые из дернины топырятся. Да только слухи ходили, что бредни всё это, пустой, мол, наш Киалим на драгоценку-то. По мне, так богатство пади – это ягодники. А кромя полярных малинок, так еще морошку с княженикой называют, на болоте моем черника водится. Кусты ее ростом с картофан перед сбором, которые и до бедра высятся. А ягоды на густерне той гроздьями висят и крупнотой с хорошую смородину будут. Черничники те болотину стронятся, их надысь на кулижках в сосновом подседе искать. Деревца те густенько растут на сухменях посередь трясины. Поди-ка в давности грядки эти дренажные теченьем намыло околодьтопяников. А рядышком гонобобель хороводит, да только плодов на нем нет. По ученому-то сказать, так то ягода голубика, она на болоте нашем мал-мала фордыбачит, в рост прёт, а не ягодится. Може не хвататчаво ей? Вон в тундре-то, на горе Дальней середь голых солнцепеков, хоть и на кустах-коротышках, а ягода родится с боб величиной. В урожайные-то годы голубонь по тундре стелется аки зыбь по морю. Видать тенетник моховой ей не в радость. Ну а в падь за компанию тащится, так сказать сусек вересковый разнообразит.
Фото 4. Черничные цветы-фонарики

Еще одна ягода, болотом приласканная – малина лесная. Та любительница околодь межени осоковой кружева вить, в бережок ветки свои колючие наклонит, будто воду пьет. Ягодинкикады поспевают, так окунаются прямехонько в поток, тут их бобры скусывают, проплывая вдоль бережка, да красуля беззубым ртом тянет ягоду, башку наружу из воды подняв. Отплывет опосля и сальто на плесе вытворят, брызгами по водному батуту искря.Форелина то ли катыш розовый с гусянкойпутат, то ли взаправду малинку любит да охотит за ней аки за насекомой приманкой. Мишка так вообще живет тут в малиновом лукошке, заоднем и диких сборщиков вкусняшек подъедая, если, конечно, удачно сохалит охотой али рыбалкой.
Выше-то по течению коль подняться, дек попадешь на топь клюквенную. Болотница наша хоть и кроха супротив кураминских клюковок, а духмяности в ней пользительной не меньше. Тут ведь главное тропу зреть да батожок вперед выставлять, чтоб в зыбун не затянуло. Однажды шла я напрямки к гранитному граду, что в устье ручья Таганайского меж пихтовой куртины топырится. Это три скалы, нижнем краем в мантию земли упертые, триста мильёнов лет назад промагмой в разломе тутыся сотворенные, слань да кварец клыками гранитными прогрызшие, крепь расплавом силикатнымрванувшие да дайкой узорчатой застывшие. Позже ракрошило времечко эпохальную колоземицу столпа гранитного, торчмя выстроив камень выше могучив дерев, отполировав бока затвердевшей магмы. Ох, перестаралась Природушка, крошево то молола, молола, да и вымолола в валуньё с песком, обромя ими топи непролазные. Стою на берегу ручья, вон они, скалы, рукой подать, а итить не могу, зыбун подо мной от каждого шага колыхатся, пузыри грязевые пускат, пухает, ругается, мол, кого это в дремь топяную занесло. Так и верталась я ни с чем, без единой клюковки. Да чего уж там, даров болота и так хватает.
Фото 5. Кейлимская клюковка

Двадцать пятая байка. ТОЛЬКО ВВЕРХ



В экспедиции-то моей по буровому промыслу не мало приключеньев было. Как начну вспоминать, так и радуюсь, что пригодился опыт-то бродяжий опосля в таганайской моей бытности. Вот, хотя бы клещюков тех же спамятовать. Оно ж как, было-то. Загонят бывалыча бригаду бурильную в такую дремь, что не только «зилку» с вышкой проехать, а и пёхом продраться не в мочь. А покедовачапыжишься по густерне, с десяток на себя кровопийц и нацепляшь. Сразу-то их и не сымашь, а то цацкаться с ними никакого светового дня не хватит. Их же не просто щелчком согнал с тела и дальше кандыбай. Орясина эта восьми палая не расшибется, а культурненько раскорячится на травке-былинке и следующую жертву ашать приготовится, али на обратном пути в твоих же телесных складках снова и прихоронится. Зато уж кадызаточкуешься на скважине, тады и гоношишь. По уму, дек надобно их сжигать. Ну, это если спордручины есть – костер, паяльная лампа, спички. А коли в полевой сумке окромя молотка на маршруте боле ничего, так злыдней ентих по воде пускали, то в реку, то просто в водомоину почвенную. Топили мы их, топили и казалось, что тонули они. Только меньше их оттого не делалось. Хоть сотый раз по тому же профилю пройди, всё равно козявок тех нацепаешь. Правда, к концу лета клещи исходили. На профилях да скважинах точно пропадали. Даже те, которые после акробатических сеансов умудрялись улепетнуть. Так мы называли эксперименты по выявлению способностей иксодовых клещей.
Был у нас в экспедиции парень-гимнаст. Ему на руках пройти, что нам на терёзвых ногах. Так чавой же мы придумали-то. Выводим прокормителя на галечный пляж телешом, садим клеща ему на щиколотку и ждем. Через пару-тройку минут восьминогий спринтер поднимается примерно до подмышек и замирает. Тут, дабы предотвратить момент заякориваниягипостомыкровопийцы под кожу, экспонат делает стойку на руках. Клещ очухавшись, разворачивается и снова ползет вверх, ну а по положению тела – к нижним конечностям. В районе бедер он останавливается и мечется по горизонтали. Доброволец-экстримал снова вертается на ноги, и клещвозобновляет марафон. И только вверх. И только до 1,5 метра высоты. Это щас ученые установили, что даже лапки тех чудовищ, смоченные их собственной слюной, могут нести на себе вредоносные бациллы. А тады нам сие было не ведомо. Мы ж ешо беду эту в ладонях по нескольку километров до костра таскали. Но таперича, не то, что давеча. По коже прополз, всё, беги лякарство колоть. Но ползучие свои навыки – вверх и только на полтора метра – клещи и по сей день не утратили. Верно, говорю, я ж на себе проверяла.
Фото 1. В пуховине кипрея самки выводит потомство

Двадцать четвертая байка. ВРЕМЯ ЛЮБВИ



Время-то какое смачное наступило. Природушка очухалась от хладости, да в цвет пошла. Враз бутоны раззявила и фиалок, и одуванцев, а за них, глядь, вянущими венчиками ветреницы с медунцами цепляются, стремясь урвать последний миг своей эфемероидной жизни. В общем, вкруголя – сине-желтый подол долин с легкой бело-фиолетовой канвой, прошитой узором из розовых звездочек волчьего лыка. Раскудрявились ветви берез и ольховника, черемуха гирлянды развесила, ввечеру лопнув окатыши зеленые и вспыхнув неоном душистым, тут уж и взбудоражил мир вихрь порхающей армии чешуекрылых – опылителей черёмных зарослей. Буди, буди, окаянная, гони, сбирай к цветному ложу своему животину на гульбище, в зимней спячке оцепеневшую.
Фото 1. Цветоложе

Еще по первым озерным заберегам мои давние знакомцы объявились. Парочка чернозобых гагар по зову инстинкта к гнездовью родному вернулась, а там лед. Деваться-то некуда, вот и корабелят мал-мала по протоке от кромки до кромки ледостава. Чай-чаво и разогнаться-то негде, так что сидят кумушка с кумоньком в плену ледового тороса с одной стороны, плотины со стремниной с другой, да топкого бережка с третьей. Другое дело, чайки. Оне-де хоть и не жалуют видом на жительство наши акватории, но весной завсегда на пролете бережком прогуливаются, тут же и плавают – эдакие серо-белые «лебедушки». С виду вроде невелички, само обаяние, но в гневе и дерболызнуть могут. Воронье местное их, знамо, не пугает, а вот коршуны, так те мастера кощуны творить. Охальничают «стервятники» то ли нарочно, то ли по закону своему хищническому, но так и норовят крылами сизарей бахнуть. Особливо самец-злюка, сначала парит над стаей, а потом пикирует и на, брызги поверх чайкиных голов. Те в крик и гуртом на черную вражину. А коршун по спирали вверх и на новую позицию. Чего лютует? Ниши харчевые у них разные, чайкам – рыба, им – норушки-береговушки. Вон, супружница твоя, пока ты когти гнул, лягуху цапнула и в лес. Щас, упустит он разве такой харч, кабы не так. Чаек бросил и за женушкой, по спине подружку колотит клювом, а та не промах, сначала стрелой к земле, потом в небо, лягуха во рту болтается, мужик бесится, а коршуниха шмыг в густерню пихтовую и за трапезу. Жлоб за ней, дерутся поди-ка, да и ладно, зато чайки в спокойнелюбавятся.
Фото 2. Чайки на пролете у Старой плотины

На берегу под тенью крон еще одна парочка нежится. Жаб с жабихой. Сидят, будто изваяние фарфоровое, али нефритовое и ведь не шелохнутся. Только глаза янтарным яблоком сияют с черной миндалиной зрачка. Повезло вам, чего не скажешь о вашем собрате, улетевшем в клюве черного коршуна.
Фото 3. Даешь потомство!

Жабья еда тоже не плошает. Те вообще беспардонные, поди-ка еще и думают, что в пик самозабвенного бракосочетания они неуязвимы. Ох, зря это вы «бабульки» и иже с ними «дедульки» так беспечны. Навострите-ка ваши усики, а то качаются себе в удовольствие на травяных тросточках, будоража аппетит очнувшихся от свадебных грез бородавчатых амфибий. Мигом те откушают ваше святейшество, не уважив благородное действо по воспроизводству себе подобных.
Фото 4. Под легкий шепот ветерка…

Певчие перелетные птахи, коих в лесу не счесть, и иже с ними местные аборигены типа соек, сорок, ворон, синиц, поползней, делят бесчисленные древеса под свои семейные новостройки. Сядут против друга и судачат – сойки стрекочют, сороки гыркают, вороны шипят. Мелочь на ветках мечется:
- Наш лес, кыш бес, не пущу, заклю-ю-ю…
Нечто елок с соснами вам не хватат? Видать не каждая лесина под колыбель птенчиковую подходит. Вот и умудряются зажиточные таганайские старожилы гнездину свою на чердаках да в сараюшках плести. Рябинники так вообще ноне учудили – опочивальню свою на верхней балке под крышей в беседке музея слепили. Дроздиха сидит на кладке рогатиной – хвост да голова топырятся. Первый день слетала, дек, думать надо было, коль у людей под боком хоромы строила. На второй день обвыкла, токмо башкой крутит, но сидит цепко. Супружник ейный один бесится, аж удержу нет. Ты бы лучше наседку сменил, чтоб та поашать слетала. Ан нет, по чину не положено на яйцах потомственных восседать. Добытчиком мужик дроздовый тоже не слывет. Рябиниха сама, знамо, и яйца неси, и сидмя на них сиди, и червя добывай. Странная какая-то любовь. Видать «глава» семьи безопасность бдит. Особливо кады в трех метрах от гнезда на сосне беличьи апартаменты красуются. Белка, она ведь не только шишки лущит, но и яйками, а то и птенчиками не брезгует. Хотя наша векша особливая персона. Видать у нее с птицами сговор. Мол, я вас не трогаю, а вы мне ваши скворечники под жилье арендуете. И ведь заняла оба дома. В большом, что видом на восток, сама живет, а в том, что отверстием на юго-западный солнцепек, деток рóдила.
Фото. 5. Под сосной у мамы-белки столовая

Утром и вечером кормит их, а день в лесу проводит. Малыши уже большенькие, мамка только за порог, бельчата давай баловать, внутри дома носятся, аж скворечник ходуном ходит. Наружу высунутся, головой покрутят, да видать страшно, нырк опять в короб. Двое их там, прозвала бесенят Лёнька и Ленка. Лёнька-то посмелей будет, порой аж по пояс топырится из отверстия. Однажды возьми, да вынырни наружу-то. Шмыг на крышу, оттедова на ствол, на ветку и замер. Дрозды всполошились, мол, что за чудо-юдо, вроде белка да не белка, кроха нескладная. Налетели на бедолагу, орут, клюют. Пришлось вмешаться, кышкать мал-мала на летунов. Улетели вместе с наседкой. Вот ведь, опять неполадушки. Кого жалеть? Тут и не разберешь. Бельчонок по стволу мечется, цокает, поди-ка мамку призыват. А та, гляжу, в скворне своем сидит, нос по ветру и хоть бы хны. Дитя хнычет, а родительница не ропщет. Видать выход в свет у беличьего семейства по жестким правилам проходит. На то она и дикая природа. Удачи тебе, новый житель Таганая.
Фото 6. Бельчонок Лёнька (а может Ленка)

См. видео Время любви
https://vk.com/video-67071948_456239139

Двадцать третья байка. КТО В ЛЕСУ ХОЗЯИН?



Что за напасть ноне весной? Май месяц на дворе, а сугробы в лесу – лосю по колено. Зато хоженые путики обнастовались, леденение по ним торное. По таким забоям хоть человеку, хоть зверю мило дело ходить. Токмо смотря по какому, делу-то. Хищнику по жертве, дек, красота. А кады сам под приглядом топыришься, то поморозь-то по коже гуляет. Вот и я надысь на поедь набрела. Меж сугробов выдув прелой земли основался, а там – четыре лапки. Кто изурочил зайчишку и сбёг? И ведь знакомая выложь-то. Ба, да помню я, хоть и давненько то было, а визитка-то знакомая.
В те года далёхонькие пришлось мне с геолухами бродяжничать. Жила я с ними на буровой. Дек поселили меня на краю леса в вагончике. Это так у нас теплушка на колесах называлась. В углу у двери печка железная жалась с наваренной обсадной трубой. Наружу труба высоко поднималась, а вот зазор меж кругляшом и крышей был толщиной в палец. По щелке той хошь снег, хошь дожжок внутрь как к себе домой гуляли. Печуру натопишь – труба гудит, искры летят, дверь нараспах от жары. А как непогодь, хоть зонтик над конфоркой держи – потоки колоземные водопадом по трубе так и текли. Но кады хляби небесные отдыхали, то уютнее хибары и не надобно, так бы и жила в кругодень, коли не пугало-юдоло. Поначалу-то я думала, что это сами ухари местные охальничают. Мол, коли отделилась от коллектива, так и получай страшилки на ночь. Ан нет, мужичьё-то оказалось не причем. Раскрылась позже каверза таежная. А дело-то так было.
Фото 1. Экспедиция называется

Растеплилось как-то у нас по осенине. Не стало нужды вагончик топить, да и лесорубить зазря без надобы. На буровую уходишь, дек дверь в вагончике на день расхлебенишь, солнцепек напустишь, а ввечеру перед сном закупориваешь. На ночь подогрева природного дённого хватало. Благодать, да и только, к тому же печь не гудит, искры не летят, зáтишь по околице гуляет. А с ней под ручку – королевишна местная. Ближится к кулижке геолухной, а сама поди думает, мол, что за подиум тут у меня в распадке раскорячили? Хорошо хоть трубу-гуделку утихомирили, дек я по крыше уж как похожу-попрыгаю. Вот так посередь ночи надо мной топотушки однажды и учинила. Спросонья да не подумавши я дверь-то на тебе нараспах в ночную темь, а там никого… До утра так и не уснула. Вставши рано сразу пошла к охальникам бородатым разбираться, а они – ни сном, ни духом, как говорится. Ну, думаю, поймаю – башку оторву. Днем опять вагончик нараспах, дверь батожком приклинила. А каво да чаво бояться? Другое дело – сутень, то бишь черёмный час. Холодок по астралу-то пробежал, но хорохорюсь. Чай поди-ка с керосинкой сижу да ботожком. Посередь ночи опять – прыг. Не выхожу. В окно пялюсь. Да разве увидишь с боку-то, коль попрыгунья у тебя над башкой. Ночи три потом с невидимкой куражились. А тут и теплынь кончилась, осенины в позимье перетекли. Снежок тайгу припорошил. Пришлось печурку топить. К несчастью дрова отсырели, так что не до фейерверков из трубы, с крыши даже снег не стаял. Завернулась я в тулуп и на полати. Всё представление проспала. Утром выхожу наружу - вся перенова около вагончика утоптана. Отпечатки круглые, величиной с мужицкий кулак, да без коготков. По следу прошла на закрай вагончика, а там сугробик нагребен. Я батожком поковыряла, да так и остолбенела. Лежат четыре заячьи лапки. Тогда я сомневалась, то ли королевишна так свои причуды метит, то ли мне на закуску остатки трофея презентовала, вдогон за недельную несусветицу на крыше моего логова.
Так что, теперь-то я знаю, чья это визитка мне попалась на бровке старой плотины в дельте Большой Тесьмы. Только вот до сих пор невдомёк – пошто зверь так вычурно недоедушки свои раскидывает? Впрочем, домашний кошак у меня в балагане, когда мышь схрумкает, хвост норушкин тоже оставляет, мол, отметился таким образом перед хозяюшкой, охотничек. А ты, рысь, перед кем отметины ставишь? Видатьи в лесу есть хозяин – «всему голова» и закону звериному настоятель.
Фото 2. Рысиные метки-недоедушки

Двадцать вторая байка. ПРИЗРАК ТАГАНАЙ-ГОРЫ



Красота, я вам скажу, в мартовский пуржец у печи теплиться. Надысь по ночнику балаган мой чуть по пади не развеяло. Ядрён ветрище по долу сквозил, да такой, что аж клети в избе корёжило, чуть по бревнышку не раскатало. Весь день потом непогодь куролесила, за двери и носу не высунешь. Оно ж у нас спокон веков так – зиме кердык по календарю, а на деле – самый ее разгар. Как март, так свинец на небо и ну, карусель-метель. А мне хорошо, сижу у печурки, свист березья слухаю, да прикидываю, что там на горе-то деется, сказать шквал, дек поди-ка польстишь. Ураган али торнадо новомодное, вот что там, на макушке, вторые сутки гулят, ко мне в болото вихрастым шлейфом долетая. Интересно, выдюжит дом-то, бывший метеопост? Сказывали, мол, раньше-то и не такие грозоля-позёмы чудили. Дек, ничего, дюжили срубы те. Знали кузюки древние, как крепости на верхогорье строить, не чета нынешнем жерде-пшыкам.
Первую-то избу в 1932 году возвели. Как станцию открыли, так стены и поставили. Думали, вроде как времянку. За одно лето сробили. Лес в пол горы валили, там и шкурили, потом трактороришком сруб на гору сволокли, да скатали 4-хгранку. Конечно, разну там байду – кирпич печной, железо кровельное, мелочь всяку хозяйственную, вертолетом доставляли. Вертушка летит, мужики площадку в тундре метят значками сигнальными, флажком машут, тучи разгоняют (шучу). Бригадир у них был Тагир Ситдиков, он и начальником метеостанции потом был назначен, первым. До 60-х годов в том дому много начальников сменилось.
Фото 1. Первый дом метеостанции «Таганай-гора», 1932 год

А вот новостройку на Таганай-горе в 70-годах затеяли. Златоустовская бригада братовьев Шиловых столярничала. Мастера на все руки были – и лесины валили, и сруб рубили, и венцы на верх катали, и фундамент клали, и ваяли пятистенок, и крышу крыли, и внешнюю-внутреннюю отделку ладили. В общем, под ключ. В осень 1962 года начали, в канун 1965 года новоселье справили. Два с «хвостиком» года тот метеоофис строили. Добротный был домина. К нему потом прозвище прицепилось – старый дом. И место у него было удачное, заветренное. Южный фасад под угорьем метеоплощадки хоронился, а с юго-запада – скала впритык. Бывалоча крадешься по тундре в присед под ветродуем, только меж флюгером и домом нырнешь, всё – тишина. Куда только непогодь девается? Рассеивается однако. С любой части света у дома защита была, не скальная, так рельефная али редколесная.
Фото 2. Второй (старый) дом «Таганай-горы», 1975 год

Третий дом на старом месте сладили, у южного цоколя метеоплощадки, в ветровой незащищенке. Перекатали сруб туристического приюта с Киалимского кордона в 1985 году. Сколько раз с того дома крышу сносило, лопасти у ветряка резало и не счесть. Зато обзор стал на пол планеты. За кучовкой да стратусами на горизонте можно было, не выходя из дома в окна наблюдать. Они, окна-то, в том третьем дому специально огромные были, чтоб за облаками да другими атмосферными явлениями подглядывать. Это сейчас их ополовинили, да еще и солнечными батареями замуровали – всю юго-восточную сферу Земли для обзору закрыли. Метеорологи бы такое не позволили, а туристу сойдет, с него же «метеоайкью» не спрашивают.
Фото 3. Третий дом, ныне туристический приют «Таганай-гора», 2016 год

А старый дом спалили. Нет, не метеорологи, они бы не посмели. Там у них жил хранитель Таганай-горы – Черный метеоролог. Особливо часто являлся он по ночам, а когда и в сумерках. Пойдет какой вахтенный на срок показания с приборов сымать, а там, в свете прожектора – тень на воротах. Как уж только они прожектор не крутили, и так, и сяк, и мыли его, и мигали им, а тень так и появлялась в его свете. Некоторые очевидцы даже уверяли, что она порой двигалась. А когда к старому дому потом спиной поворачивались, мол, слышали скрип ворот. Ветер? Ну да, может и ветер. Только призрак там и поныне бродит. Сама видела. В свете полной луны чуть севернее фундамента вырастает порой страшная тень – бездомный Черный метеоролог.
Фото 4. Обитель Черного метеоролога

Двадцать первая байка. ВЕСЕННИЕ ПОДГЛЯДКИ




Помню, ешо, в детстве старики учили шелупонь кейлимскую весну караулить. На втыкают околесицу разную ребятне в ухи, а сами-то на печь, покойные от догляду. Наперво, надысь было затайки искать, кто первый найдет, тот герой. Я-то нéвдолге их счислила, знала, где по первости снег у стволов изникает, да протайкой окольцовывает. То на куруме за селом, аккурат за крайней хатой. Оно и сейчас, местечко это, приметное. Избушки-то, знамо дело нет, одне бульники от завалинки лоснятся в моховой обертке. Но вековой лес меж рипейских валунов всё тот же. Снегá там не глубокие – кроны посыпуху скрадывают, вот она землю в пол силы и кроет. Ну, а как март – батюшка весны – нагрянет, куртина та первая на солнечной печке жариться начинает. Ветви порой в снегу, а у комля соснушки кольцо из прогорелого снега с оплавленным ободком по верху и прелой землей с зеленым ажуром из осоки по низу. Такая затайка в уход зимы при минусах да вьюгах, все равно, что пряник медовый с голодухи. Первому кольцу-затайке радовались все.
Фото 1. Снег изникает, появляется затайка – предвестница весны

Позже, когда «холодные» пихтушки с елками оттаивали, про сосну первовесенницу и не вспоминали, да и подглядки новые появлялись. Большаки и иже с ними другие синицы наперебой такие трели выдавали, что порой мартовские коты в панике по придомовому штакетнику палисада кадрили выплясывали, в надёже хватануть пернатого растяпу.
Фото 2. Охотничек. Киалимский кордон, вторая половина 20 века

Про желну али пестряка – особый сказ. Эти крутоклювы весну чутко чуют. Бывает, что и напраслину разводят. На дворе середка февраля, а они спозаранку на сучке «барабан» свой настраивают. Потом опомнятся, «джаз банд» свой прекратят и стрелой прочь с того места. А то ведь, не дай Бог, супружница прилетит, а там облом – дятел-баламут гусянок объелся да сезон любви перепутал. Зато, по чесноку, как раз в разгар комлевых затаек, свадебный кутёж у дятлов и зачинается. Женихи ихние по стволам туды-сюды ерзают, ударный инструмент выбирают, то бишь, где звонче да выразительнее. Чаще-то у дупел зависают, видать древесина полая лучше резонирует, да и чё далеко летать, тут тебе сразу и свадебка, и квартира, мол, не зря тут стучу-сижу, невеста прилетит на зов, а хахаль-то уже с жилплощадью.
Фото 3. Желна-женишок

Но так вычурно лишь желны поступают, а пестрякам похоже по барабану, где и как барабанить, хоть на столбе. На Киалиме у нас все телефонные и электролинии передолбили. Щас-то на кордоне столбов нет, как, впрочем, и света с телефоном. Это раньше, когда там поселок лесхозный был, дек липестричество с запиткой от Карабашской ЛЭП было. А как развалили леспромхоз, так всё и порушили. Теперь пестрые дятлы по сушинам барабанную дробь выводят, что, кстати, и положено по природе-то. Зверье тоже не отстает. Один горностай чего стоит. Зимой-то он подснежной ходьбой развлекается. Это когда зверек меж слоем снега и землей ходы делает, да там и охотится на разную спящую да бодрствующую мелюзгу. А как тепло почувствует, враз туннели вертикальные пробивает и гоняет по насту, прыгая на полметра и по боле, чертя отяжелевшим брюшком глубокие метки на подтаявшем сугробе. И снова в диком царстве путанка случается. В горностаевом роду свадьбы приходятся на лето, но весной с ними чавой-то приключается, происходит ложный гон со всеми признаками брачного безумия. Видать насмотрелись, бывшие фавориты королевских мантий, на других попрыгунчиков снежной целины и туда же. В нашем лесу с чирками-то по весенней пороше и зайцы, и белки мастаки бегать. Но, у тех, как водится, гон по поиску брачных партнеровположенный. Что происходит с отпечатками следов? Да так уж получается, что задняя часть тела зверя от переизбытка вожделений набухает и особи, конечно же мужеского полу, будто волочат тяжелую гузку, оставляя в междоследье полосы-чирки.
Фото 4. Брачные чирки беляка

Белки к приходу весны жируют, сил набираются, ну, это чтобы в грязь лицом, как говорится, перед партнером не ударить. Они ж почти всю зиму в дуплах отлеживаются, запасы осенние потребляют, а на выходе к свадьбам шишки лущат, повезет, так «сладкие», не повезет, так «кислые», клестами на снег сброшенные. Сладкая шишка хороша, особливо если она с веточки сорвана, с семенами меж чешуй, то бишь дозревшая. Такие урожайные годы на Таганае не часто бывают. В пустошишье, когда шишек совсем нет или они не дозрели, белкам, ох как худо. Пушистики или кочуют в кормные места, или едят низкокалорийные лишайники и еловые почки. В лесу после таких беличьих «вегетарианских» трапез под деревьями целые ковры от погрызенных побегов расстилаются. Но в марте, хоть голод, хоть метель, все нипочем. Инстинкт гонит зверька на выгул к своим сородичам. Тут-то и ходит белка по низу с тяжелым брюхом, бороздя перенову рубцами-поволоками в глубине прыжков. Однажды в избу захожу, а мне на голову ком валится. Ты чё это, ухажер, попутал меня с кем, что ли? С бесу-то как давай носится по углам да комоду с залавками, на спинку кровати прыг, а она ж никилировка глаже льда. Белёк на перекладине аки акробат вертится, тут-то в объектив и попал. Совсем испужался, давай верещать. Пришлось дверь нараспашку расхлебениватьда понужать бестию к выходу. Еле выгнала, женишка непутевого.
Вот так-то величают начало весны дикие знатоки природного таганайского календаря.
Фото 5. Але-е-е, гоп! Гость Киалима, вторая половина 20 века

Двадцатая байка. ПУШИСТАЯ ПРИЖИВАЛКА

Ну, приживалка, не приживалка, наверняка свои частные владения в приусадебном соснячке имеет, однако ж каждый Божий день гоношит по кормушкам да у пичуг семки ворует. Те на сучки рассядутся и ну, понужать-орать на охальницу. Да толку-то никакого. Бирючина расшиперится в терему и ашает подсолнечный провиант. Подкрадешься к трапезной, она тут же шнырк на сушину, башку свесит, лапки на груди скрестит, ни дать, ни взять – гимназистка смиренная. Долго лупится, потом видать чевой-то поблазнится ей, так с ходу сиганет на хвойную опахалу, распластается брюхом, нижнюю челюсть отвесит и скребет ею по снежному бугорку аки лопатой. Сядет с крестецом на грудке и жует снежную вату. Потом лапками по морденесвоей пройдется, цокнет от удовольствия и вниз. На меня смотрит как на дерево, тут главное не шевелиться. На одной кормухе семки полущит, на другой, на третьей…, глядь, уже и брюхом в проем между крышей и полом не пролазит. Лапами повиснет за край, черёво по ветру пустит, зубками зернышко хвать и на сушину. Сгрызет ядрышко, пару раз вертолет на обрубыше крутанет, проще говоря, вокруг себя обернется и снова на раздачу. А коль исхитрится, так пару-тройку зерен схапает. Пока лузгает их на какой-нибудь перекладине, да забрало потом снегом освежает, глядишь, синицевое семейство откушать успевает. Но можно и покышкать на захватчицу. Обижается, но далеко не уходит. Найдет ветку потолще и красоту наводит. Сначала брюшко лапками почешет, во-первой по центру, потом веером к краям. Заднюю лапку выпятит, за ушком поскребет, балансируя на ветке аки акробат на канате. И вдогон с пол оборота хвост пропустит сквозь кольцо передних лап, трепанув ими напоследок ушные кисточки. Думаете, опосля почивать отправляется? Как бы ни так. Одним пыхом и в кормушку. Ума не приложу, как сиюпрожорку отвадить от птичьих харчей. Оно, конечно, не жалко, но ведь зажрется зверек, а это по любому беда. Другая беда под деревом бродит. Вон у комля следы-двухчетки, размером со спичечный коробок. Куня бедолагу пасёт. Эх, то ли самой теперь в стражи заделаться, то ли прикрыть эту столовку подсолнечную.
Фото 1. Обиделась