Тридцать вторая байка. ПРОДЕЛКИ ТАГАНАЙСКОГО ЛЕШЕГО (основано на реальных событиях)




У лешака нашего таганайского ноне праздник. Оно же как, токмо сентяб наступат, лешаки вольнются, то бишь хорохорятся, в общем дуркуют, кто на что горазд. Перед зимней спячкой поди-ка озоруют. Оне ж, аки медведь, по берлогам-дуплам-яминам хоронятся да студень пересыпают до весенин. В старину деды по стожарам охальников скрадывали с вилами в руках да тулупами наизнанку. Мол, лешаки переодежку такую боятся. Вилы-то накройняк брали, для храбрости, или стог подпереть, коль нечисть нахрапом попрёт сено ворошить. Испокон веков стога раскидывать – их любимая пакость. Да вот токмо со мной они ешо и не такие кощуны вытворяли.

Фото 1. Лешака караулят


Однажды на Киалиме случай был. Пришла я на кордон в начале сентября, аккурат в разгар лешачьего гульбища. Вечор на дворе, сижу на лавке у палисадника да смекаю о ночлеге. Вдруг из лесниковской избы три девахи выбегают с матрацами да одеялами и напрямки к мастерской. Дом тот на взгорке стоял еще со времен углежогов. Огромный сруб на две половины так никто и не перекатал в город. Сто дворов перекатали по Зимнику, кады леспромхоз закрыли, а эту хибару оставили. Поговаривали, мол, поселилась там нечисть, вроде как соседко, домовой то бишь. Никто там потом и не жил. А мастерской прозвали тот пятистенок за схорн в нем всякой всячины – от кос, хомутов, упряжей, лаптей да инструментов в древности до стеклотары в наши будни. Уже при парке сотворили из хибары повалушку с нарами вдоль стены для привета туристов. Позже местные завсегдатаи кордона посередь горницы печь сложили, стол с лавками сколотили. Соседко, говорят, там и вовсе вольготно зажил на харчах-то да в тепле. А как межсезонье наступало, его видать кумоханýдила. Оттого-де он и учинял ночлежкам измодёвку.
Интересно мне стало, каку-такуурóку он ноне с девчюльками попритчит. Пошла к ним, в угол на полати забралась, разболохонила одёжу-то и спать. Слухаю в пол уха – травят балагурки страшилки, умастившись за печуркой на скамье. Невдолге на меня дремота накатила, говорок растаял, в общем, сплю. Вдруг, убудитися бабка. Хлоп меня по плечу и орать:
- Бабушка! Бабушка! Проснись! Там… Там…
- Чаво орешь, оглашенная? Чаво там-там?
- Дверь!!!
Гляжу, глаза у девчонки по «чайнику», а в руках свеча ходуном ходит.
- Чаво, дверь-то?
- Она вдруг открылась наотмашь и… закрылась… сама…
- Дек, поди-ка лесники балуют.
- Бабушка, сходи, глянь, а…
Вот ведь, докука какая, пришлось итить. Отворила дверь, такоже сразу на выходе веретьё косячное оглядела, в сенцах оба чулана проверила, за прикалиток высунулась, а там сутемь. Стою слухаю, как Киалим с мостом шепчется. Отчего светло так? Ага, это полная луна с Ицыла свисла да матовое серебро по росяным травам и валунам раскидала. А взакрай кордона зáтишь.
- Лесники спят и вам пора, - затворяю за собой дверь, шаг делаю в горницу и столбенею.
Дверь вдогон за мной наотмашь расхлебенилась, о чулан дерболызнула и опосля захлопнулась. Девки орать, я на полати забралась, они ко мне, свечу вытянули перед собой, ждем. Дверь вдругорядь сызнова хлоп! Опосляешо многажды отлипала. За полночь ухайдакался тать проклятущий, ослобонился. Мы и уснули.
На утрие девки в лесникову половину вломились и ну, с порога на мужиков голдобить, мол, на кой чемор кощуны по ночнику творили. А те понять ничего не могут, да еще кышкают на них. Я за девчонок вступилась. Мол, так и так, ваши поди-ка, наущати с дверью были? Гляжу, а робятки-то даже не чермноватися, а один, хлоп себя по лбу и осклабился.
- Это же, кот, паршивец. Он у нас такое вытворяет. Сядет на косяк, когти в щель просунет и тянет дверь на себя, проем сделает и прыгает в него, - а немного помолчав, смущенно закончил, - правда, нам приходилось потом за ним дверь всегда закрывать.
- Вот, вот, а у нас дверь расхлябывалась и захлябывалась сама, и никаких кошаков там не было. Там вообще никого не было. Бабушка проверяла, - наперебой орали мои ночные страдалицы.
- А мы вас предупреждали, что там домовой живет. Он может погулять вышел, а тут вы, да еще со страшилками. Ему интересно стало про родственников байки послушать, вот и ломился в дом, леший его подери.

Фото 2. После ночевки в «мастерской».Киалимский кордон, 70-е гг. 20 века


Ну а дальше, похлебавши ядево на скорую руку, девчонки бегом с кордона в город ринулись. Я с ними увязалась, да у Терентьевки мы расстались. Они дальше по Летнику пошли, а я в болото к себе на тропку свернула. Иду, бочажком мочажины щупаю, вдруг, шасть из осочины стайка поршков. Присада здесь у рябков была. Сомос, пёс мой, взлаял на весь окрест, аж эхо по еланке покатилось. Ба, да как же так, почему сразу-то не сообразила? Ведь пёс-то с нами в мастерской ночевал. Я его в углу к скобе поводком привязала, чтоб, если что, взбудил. Мало ли, туристы по ночнику придут, али зверюшка какая прошлындает. В общем, охранник-то наш, зверовая лайка, на оказию с дверью даже не среагировал. Испугался?!! Села я на пенек, Сомос рядом, глажу его по холке да вспоминаю, как он базлает на всё, что шевелится: аншлаг на ветру; костер, брошенный кем-то в ночи; бревно, застрявшее на перекате… Не говоря уже, конечно, о живности. Будь тот ахальник дверной реальным существом, хоть котом, хоть лесником, Сомоня и скобу бы с корнем выдрал, чтоб пымать того бийцу. Ан нет, он так скрадно в углу сидел, что о нем никто и не вспомнил. Поди-ка и впрямь, соседко-нечисть древняя над ночлежками потешалась.
Мастерскую ту невдолге раскатали, бревна распилили, на дрова скололи да сожгли. Куды соседко делся, никто не знает. Може безгодие да нужа в лес утянули? Однако, замечать стала, как венец лета ближится, меня по дербию будто кто водит. Вроде и тропка знакомая, а кривы-корявы так и встают на пути, да порой кто-то пышкает, валежиной верёхает, кычит по удолию. А може соседко и не бродяжит вовсе, а так и живет на Киалиме. В новой бане. Ее на месте той мастерской построили. Прям хоромы о четырех клетей – живи, не хочу. Токмо таперича и должность у домового новая – банник. Сызмалу помню, как старики говорили, мол, в четвертый заход в баню не ходят. После третьего захода, часов в семь, хозяин сам моется. Да еще братков сзывает – лешаков, чертяк, кикимору… Токмо, чую я, что ноне у киалимского банника никаких прав нет. Ночь-полночь – парилка шипит, труба гудит, Киалим из берегов выходит от разгоряченных ныряльщиков. Утром можно в баню итить, она с ночи еще не остыла. А к вечеру опять топка и так без конца. Какой банник такое выдержит? Эх, соседко, леший ты леший, айда ко мне в балаган жить, в заповедную Киалимскую падь.

Фото 3. Лешак, а-ну, выходи!

Тридцать первая байка. ЧЬИ В ЛЕСУ ЯМЫ?



ЧЬИ В ЛЕСУ ЯМЫ?

В дремучем таганайском лесу, где и тропок-то нет, можно порой поткнутися на ямины. Странные они, кои маленькие, с корыто величиной, а кои и большие, размером со спортзал. На Киалиме-реке, чуть выше кордона, так вообще громадная закопуха есть, поди-ка с футбольное поле. Кто те ямы копал? А главное, зачем? «Золота-брильянтов» в них точно нет. Да и рудой железной там «не пахнет». Сведущие люди сказывали, мол, это капониры. Есть такое земляное сооружение у военных, когда для затайки своих колымаг, разных там пушек, гаубиц, мортир да тягачей, рыли в грунте особые ямы с подъездом с одной стороны и отвесной бровкой с тыла. Некоторые наши копёшки и впрямь на то похожи. Да вот не задача. Это ж как надо было в кварце яму бить, чтобы орудие сокрыть и без того в непролазной и непроглядной чащобе за километры, а то и десятки километров от жилья? Как, как? Киркой да лопатой. Ненормальные, что ли? А за древность тех рвов говорят дерева под сотню другую возрастом, выросшие со дна да на склонах ямин.

Фото 1. Двухсотлетняя сосна на бровке копи с норой енотовидки


Може это и не солдатики вовсе были, а рудокопы? О древних поисковиках камней в нашей глубинке история не умалчивает. Копи самоцветные, 200 лет назад открытые, и до сих пор образцами редкими любителей камня радуют. Ахматовская, Еремеевская, Шишимская, Зеленцовская, Перовскитовая … К сим копям дороги наторены, во веки не зарастут, пока все камни из них не повыковыривают. Другое дело ямины посередь тайги. Набредешь на дыру и диву даешься. Кругом пустая порода – ни слюдинки, ни кристаллика. Редко в крутобоких шурфах попритчится кварец молочный, белый-белый, будто лед зернистый. Сковырнешь глыбину, а под ней пустота, эдакий проход в глубину скалы. Может и впрямь в старовременье здесь Чудь лесная жила, да, по преданию, с приходом заводчан под землю сгинула, нарыв тоннели с причудливыми вратами в виде копёшек в кварцевых жилах скального фундамента Таганая.

Фото 2. Кварцевая закопуха


Фундамент-то тот не монолитный, а трещинками испещрён, поди-ка до самой мантии – места, где кристаллы рóдятся, да вода зреет. Она, вода-то, по разломам наверх пучит, какая потом криницей становится, какая рекой-морем, а другая и сама не поймет чем. В пустодыру выплеснет подземицукристальную, ать, и замрет озером. Водяных ямок у нас по горам-долам и не сочтешь. Молодежь, слыхивала, их по современному именует – «джакузи» таганайские. Кто там, в бездонных колодезях живет? Не знаю. Однако не раз замечала, в них зеркальная гладь будто дышит. Особенно вадить начинает по осени, когда листва ляжет на черные зеркала и в безветрие кружит по воде. Того и гляди, из глуби окаянной лешак, а то и кто похлеще вынырнет. Я от таких круговертей всегда пускалась в сугон, да без оглядки. А то, как Чудь выплывет?

Фото 3. Бездонный омут Тесьминской горы

Тридцатая байка. БАКИНЕЦ ЧУБАТЫЙ



Так зовут голубя. Птица эта особенная - голубеводы вывели вид в южной стране Азербайджан. Ежели птаху умело тренировать, то она вообще становиться уникальной. Ей можно даже доставку почты доверить. Вот такой почтовый бакинец однажды и прилетел в Таганайское лесничество.
Морозец в то январское утро не был случайным. Еще за неделю до праздника лес скрежетал, куржавился. А на Крещение холоденёк-то и срядился. Народ к роднику за святой водой еще с ночи выстроился. Наутрие поди-ка весь окрест к кринице заветной собрался. Кто с флягой, кто с бутылём, кто с ведром… Тут тебе и обливалки устроили – ушат полный на себя хлабысь и опеть в будку за новой порцией святой воды. А кто и в купель на пруду нырял. Смеются купальщики, крестятся, молитвы к небу воздают. Вдруг синь неба раскроил белый сполох – щелк, щелк – будто бой часов. Потом точка спикировала к снежной глади пруда, вышла в ленточный полет, несколько раз кувыркнулась и взмыла выше крон столбовым пике, украсив вираж вертикальным сальто и ярким щелчком размашистых крыльев. Люди, разинув рты, провожали летящую к лесу белоснежную диковинку.
- Господи, Иисусе! Это же Ангел прилетал!
- Да, да, самый настоящий!
- Вы видели?!
- Святая вода теперь еще полезнее.
- Давайте, давайте, черпайте, - шептались прихожане, толпившиеся вокруг крохотной часовенки-сруба над священным истоком.

Фото 1. Таганайская купель


Вера выглянула в окно музея и, оценив толпу страждущих у родника, решила отложить водяное священнодействие по наполнению емкостей на после обедню, а то и вечор. Она вышла на задний двор музея и направилась за снеговой лопатой в поветь. Вкруголя музея намело снегу в пол прикалитка. Местным дворникам музейную околоземицу благородить недосуг, у них, вон, целая усадьба сугробами заросла. Посему хозяйка музея и скребла дорожки от родника до входа. Авось кого и принесет усладить свое любопытство в храм науки. Идет Вера по бездорожью дворовому в валенках, снег скрипит, тишину режет. Зашла в поветку и обомлела. Под стрехой на балке сидит белый голубь. Замер весь, не стронется, токмо чуб вверх-вниз топырится. Сходила Вера за хлебом, накрошила на сусек, ждет. А голубь-то нравный, мал-мала сердитый то бишь, но баской, прям загляденье. Насмотрелась и ушла. На заутрие опять крохи принесла. Не видать гостя-то. А хлебушек вчерашний исчез. Только уходить собралась, как поблазнилось чевой-то. Глядь, топает чубатый по зáгороди, шмыг на балку и ну хлебец мусолить. Приобвыкли невдолге они друг к другу. Вера вблизи-то и увидела на лапке у него веретьё – письмо привязано. Почтовик голубь-то. Кому, куда послание несет? Уходила в вечеру, так дверь в поветке не заперла. По утряне все ж надёжа была, но чубатый почтальон улетел.
Прошел год. Отлупили крещенские морозы. Дворники вымели последний снег с огромных полян обновленной усадьбы. Снеговая лопата музея, лишившись старого дома-поветки, перекочевала в подклеть под сенками музея. Двор без поветки стал просторный, из деревянных реликвий прошлого века остались одни пни. Сидит Вера на пеньке, смотрит в дыру заборной клети, а там – синь-лазурь по кромке сосновой бахромы и белая точка. Щелк, щелк… Закружил голубь над двором, «бой» крыльями выдает, а сесть боится. Где поветь? Нет укрытия. Кышкал, кышкал, бедолага, да так ни с чем и улетел обиженный ангелочек – бойный чубатый бакинец.

Фото 2. Почтарь – бойный чубатый бакинец

Сказки старого Киалима. ИСТОРИЯ РУДНИЧНОГО ОМУТА



Весеннее утро на Таганае было туманным и прохладным, но первые лучики солнца уже пробились сквозь тонкую вуаль тумана и заискрились золотистыми бликами на глади лесногоозера, приятно согревая бархатистое тельце Головастика. Он потянулся, вильнул хвостиком и стал весело плавать от берега до берега своего родного заливчика, радостно сознавая, что эта огромная квартира и есть весь мир, подаренный ему добрым предком. Вдруг Головастик услышал, а скорее почувствовал всем телом какую-то странную вибрацию. Казалось, все вокруг заходило ходуном, а по тихой поверхности лужицы пронеслись «цунами». Сначала он увидел две огромныепалки, гладкие и блестящие на солнце, которые быстро приближались к его дому, безжалостно сминая стебельки травинок, а потом ступили на прозрачную крышу его дома, подняв в воздух сверкающий фонтан брызг. Головастик весь сжался и замер от страха. Он осторожно втянул наружные жабры в брюшко, закрыл глаза и приготовился к…

Фото 1. Головастик

***


Серая цапля проглотила очередного пескаря. Она шагнула глубже в озеро и стала выслеживать новую жертву. Если бы она оглянулась, то увидела бы в отпечатке своего четырехпалого следа сплюснутый черный кругляш. Она непременно перекусила бы бедолагой, но Головастику повезло, так как охотница была увлечена более привлекательной добычей. Головастик обмяк и застыл в углублении маленького омуточка птичьего отпечатка. А зря. Сытая цапля шла обратно к берегу своей же следовой цепочкой, умудряясь при этом бороздить клювом воду. Наверное, рот полоскала после трапезы. Чистюля! Шаркнула им по дну, мякиш с песком подхватила, шею в сторону изогнула и швырнула брызги на спину. Вот так струйка цаплиного «элексира» и занесла Головастика на спину крылатого рыболова.
Закончив гигиенические процедуры, Серая цапля направила свои ходули в тростниковые заросли. Она любила пешие прогулки и тропу от гнезда до озера натоптала так, что ее путику могли бы позавидовать даже бобры-соседи. Головастику снова повезло, ведь если бы цапля полетела, то он непременно был бы сброшен вниз потоком воздуха. А так он ехал на влажной перьевой перине, пока еще живой и невредимый. Хотя путешественник уже начал испытывать нехватку любимой стихии.
- Воды! – всем своим существом молил Головастик.
И вновь малышу повезло. Сначала на его тельце упала одна капля, потом еще и еще, и вот уже целый каскад дождевых капель застучал по серому ложу. Головастик заерзал, завилял хвостом и покатился по мокрой спине цапли куда-то вниз.
- Лечу! – подумал Головастик и плюхнулся в воду, - Плыву! Я дома! Ура!
- Эй, Головастя! Ну ты, летун! Откуда к нам в болото пожаловал? А главное, зачем? – услышал Головастик череду вопросов над собой.
- А вы, простите, кто? И где это я? – не уступал в вопросах наш смельчак.
- Ручейник я. И это мой омут, - раздался властный голос.

Фото 2. Рудничный омут


Головастик покрутил головой-брюшком, но никого не увидел. Уловив тишину, он огляделся. Вокруг было много тины, но вода в просветах ее нитей была прозрачная. Стебли водных растений были усыпаны воздушными пузырьками. Головастик поплыл на их свет, предвкушая сытный обед. Он выпустил присоски и, повиснув на стебле, через крохотный ротик стал всасывать растительную мякоть.
- Эй, нахлебник, а разрешения столоваться не надо спрашивать? – снова услышал тот же голос Головастик.
Он оторвался от стебелька и увидел плывущее на него бревно.
- Говорящая палка!
- Я не палка. Это мой домик, - продолжала умничать причудливая трубочка.
Головастик подплыл к диковинке и от удивления раскрыл рот. Из крохотного отверстия странного футляра на него пялилась волосатая мордочка.
- Ого! Какая милая улитка в деревянной раковине, - паясничал Головастик.
- Так, Головастя, слушай сюда. Еще раз обзовёшься, я разбужу Серебрянку и тебе конец, - скрежетал челюстями незнакомец.
- А что я такого сказал? Раковина хоть и деревянная, но очень даже ничего себе, - пошел на попятную Головастик.
- Сам ты улитка, тьфу, слизень без домика, - житель трубочки высунулся наполовину, расправил иглы-жабры и продолжил. - Мое жилище называется чехлик. Я, Ручейник, его сам построил из мха, песчинок, скорлупок птичьих яиц и обломков стебля хвоща. Улиткам такое и не снилось. И вообще они мне даже не родственники.

Фото 3. Ручейник


- Как это? Панцирь же имеешь.
- Улитка – это моллюск, а я насекомое. Понял, глупое земноводное. Это я про тебя, Головастя. И откуда ты только взялся в моем омуте?
- На цапле прилетел.
- Вот это да! И ты теперь тут жить собрался что ли? – начал качать свои права Ручейник, но резко осекся и камнем пошел ко дну.
Головастик не стал выяснять причину бегства нового знакомого и заплыл за шторку изумрудной тины. Мимо пронесся огромный жук с гладким панцирем, окантованным светлой полоской. Он на миг остановился, завис вертикально, выставил заднюю часть брюшка из воды, пару раз качнулся, послав Головастику волну, нырнул в глубину и пропал.
- Ручейник! Это и есть ужасный Серебрянка? – не терпелось выяснить Головастику.
- Это Плавунец окаймленный, а Серебрянка против него – невинный ангелочек.
- Ты мне покажешь его?
- К нам его ангельские наклонности не относятся, попадешь в его сети и всё – конец.
- Он рыбак?
- Он паук.
- Разве пауки живут под водой?
- Этот живёт. В воздушном колоколе сидит и поджидает глупых головастиков.

Фото 4. Паук-серебрянка


- А жук, зачем кончик тела из воды высовывал? – заразился любопытством Головастик.
- Воздух набирал через брюшное дыхальце. Это мы с тобой в воде жабрами дышим, а враги наши кислород из воздуха с поверхности черпают.
- Ты такой умный! Научишь меня всему, пока я расту? – радовался Головастик.
- Ох! – тяжело вздохнул Ручейник и грустно заключил, - Когда ты вырастишь и превратишься в бесхвостого лягушонка, мне придется уносить от тебя ноги, или крылья, если успею к тому времени стать взрослым имаго.
- Кем? Имаго? Лягушонком? – ничего не понял бедный малыш.
Вдруг тихий омут всколыхнуло. Друзья брызнули в разные стороны и затаились. Над притихшей гладью Головастик увидел это – пятнистый булькающий живот, когтистые лапы и огромные глаза, обтянутые скользкими складками век.
- Ква-ква-ква! – издало существо и, оттолкнувшись задними лапами, улетело за край водного горизонта.
- Как же страшно здесь жить. В моем огромном озере за всю свою жизнь я не видел столько чудовищ, как за этот короткий день в этом крохотном омуте. Кто это был, Ручейник?
- Ну, ты даешь! Свою маму не узнал, - веселился Ручейник.
- Маму?! – обалдел Головастик и, вильнув хвостом, выпрыгнул из воды,- Мама!
- Тише ты, мелочь неученая, - цыкнул вслед Ручейник и, дождавшись возвращения сиротки в зеленую лагуну, терпеливо объяснил, - Лягушка-мать твоя, икру мечет и всё, про потомство свое забывает, вы – сами по себе, пока лягушками не станете, да и то, только весной один раз вместе и собираетесь-то. Свадьбы празднуетеи нами закусываете. Папки ваши щеки раздувают да квакают, а мамки плавают да вас в студенистых коконах мечут.
- Ты видел, что ли? – недоверчиво спросил Головастик.
- Отстань! – сорвался рассказчик и замкнулся в своем чехлике.
Головастик прилег на гладкий валун и задумался. Ему совсем не хотелось превращаться в хищную лягушку, закусывающую ручейниками. Он никогда не причинит вреда своему ученому другу. Вот возьмет и останется навсегда головастиком.
- Ручейник, а Ручейник! – позвал он друга, - Давай, не будем превращаться во взрослых.
- Разве так можно? – насторожился Ручейник.
- А-а-а-а! Была, ни была! – подбадривал друга Головастик, - Айда, в тину слизь лизать.
Всё лето друзья провели вместе, а осенью забрались в каменистую пещерку на дне омута и заснули.
***
Старое водохранилище еще держало лед, но в оттаявших по его берегам старых рудных закопухах уже собралась талая вода, там лягушки и отложили икру. Подарив миру новое потомство амфибий, пары разбегались кто куда. Только одна Молодая Лягушка не могла отыскать свою лужу. Все они были заняты икрой. И тогда она вспомнила, что на другом берегу прошлым летом набрела на заросший омут, в котором, кстати, жил один головастик. Лягушка прыгнула на лед и отправилась на поиски дома для своих головастиков. Она долго карабкалась по мерзлой ряби, начав сомневаться, что в устье реки тоже наступила весна, подобно солнцепёчному пригорку у Старой плотины. Так и есть. Тростниковые заросли устья утопали в сугробах. Что же делать? Вернуться или искать омут?
- Ква-ква-ква! – услышала Молодая Лягушка и, радостно уркнув, бросилась на зов сородича.

Фото 5. Мама и папа


Благополучно отметав икру и, убедившись в завершении цикла размножения добросовестным самцом, Молодая Лягушка отправилась было в обратный путь. Вдруг с края хрустальной льдинки на водной глади омутка она увидела головастика, прижавшегося тельцем к узорчатой ветке. Малыш вильнул хвостиком и поплыл … на ветке, будто на плоту. Молодая Лягушка живо сообразила, кто сидит внутри этого чудного чехлика. Она приготовилась к атаке.
- Мама, нет! Это мой друг, - жалобно пискнул Головастик.
- Прошлогодняя личинка? – узнала его она. – Но почему ты не превратился в лягушку? Разве можно нарушать законы природы? Тебе нельзя оставаться головастиком, а твоему другу червяком, который как я вижу, превратился в куколку. Ты будешь вечно с ней играть?
Молодая Лягушка не покинула омут. Она осталась с непутевым сыном (может и не своим, а другой амфибии) и его странным другом. Зато ей посчастливилось понаблюдать все стадии развития своих детенышей – от зародышей в студенистой оболочке до головастиков и даже выползших из воды хвостатых беспомощных лягушат, ставших в середине лета самостоятельными бесхвостыми лягушками.
***
- Привет, Головастя!
- Привет, Ручейник!
На берегу тенистого рудного омута в пойме Большой Тесьмы встретились два друга.
- Осень нынче ранняя, пора укрытие для зимовки подыскивать.
- Ага.
- Жаль, что нельзя опять перезимовать на дне в нашей пещерке.
- Ага.
- Ну, пока, Ручейник, - Лягушонок прыгнул на кочку, уркнул на прощание и скрылся в камышовом чапыжнике.
- Пока, Головастя! – Прозрачный Мотылек (имаго ручейника) вспорхнул с увядающего дремлика и полетел прочь от родного омутка.

Фото 6. Молодой лягушонок


Фото 7. Ручейник имаго

Сказки старого Киалима. КАК КИАЛИМ В АЗИЮ УШЁЛ



До людей на Киалиме звери жили. В небе птицы летали, в реке рыбы плавали. В самой большой таганайской реке посреди болотистой пади обитал великан Таймень. То болото меж хребтами зажато, да такое огромное, что и за несколько дней не обойти. В давние времена днище межгорного распадка здесь глубоко осело, а посему вода из земных глубин по трещинам на поверхность выжалась. Собралась влага в русло и пошла путешествовать по долине: то влево по мякине завернет, то вправо по теснине вдоль горы скальной покатит, то прямо по разлому в земной коре потечет. Сотни рукавов проточных в пади той сотворилось. Тайменю раздольно по ним ходить, почти как по морю со множеством островов. А весной при полой воде так вообще благодать – вся земля водой покрывалась – озеро разливанное от хребта до хребта. Жировал Таймень в ту пору не только на рыбёхе, но и водоплавающей птичкой баловал себя, а то и околоводной живностью промышлял. Бобрам, норкам от него житья не было. Облюбует бобровая семья проточину новую после паводка – где хатку, где плотину соорудят, ан нет, покою никакого. Зубастый великан выследит поселенцев и ну, молодняк по плёсам гонять. Норкам-рóзвальням и вовсе проходу не давал. Подкрадется к пойменной закраине, выждет пушистую бестию, когда та на бережок выйдет да шкурку причесывать станет, хвать её и в пучину модницу горемычную тащит.

Фото 1. Беги,норка, беги


Разъелся Тайменюшко на вольных харчах, раздобрел в теле, в длину-то под сажень вымахал. Но и на него управа нашлась. Вышел как-то раз троглодит на охоту, бродит по водомоинам, живность выглядывает. Морду высунет из воды – пусто, дальше плывет. До выглядывался. Получил копьем по рылу. Да видать далеко орудие каменное летело, а может абориген неопытный был, только наконечник-то вскользь по жаберной броне прошел и вместе с древком в омут сиганул. Таймень на дно. Что за напасть? Стал приглядывать. Вроде стихло. Зиму спокойно прожил. Весной воды прибавило, вот и давай Таймень по глади озерной гонять, спину горбылём выставлять да на волне качаться. Сви-и-ить-ить-ить… Просвистело копьё. Насилу бедняга плавники унёс. Закрался Таймень в потайной бочаг, лежит и думает: «Может, как предки, к морю податься?». А тут родственники по наплыли, давай жалиться, мол, что за безгодие на падь нашло?
- Разберись-ка, батюшка, рыбий царь!
- Да что ж я, супротив каменных копий телешом выйду? Айда отсель за мной, кому жизнь дорогá.
Развернулся царёк рылом по течению и ну, русло буравить. Такую муть поднял, что не только дна не видно, но и на поверхности вода черёмная стала. Так до сих пор Киалим червлёный и бежит.

Фото 2. Багряный Киалим


Летит Таймень по широким плёсам, где прямо, а где и вкруголя – «следы заметает». Выскочил из пади в теснину гор, а там мелководье – перекаты да пороги. Еле как ёрзал, ёрзал по валунам, спасаясь на стремнине. Свита тайменева, хоть и поменьше ростком, но тоже натерпелась. Зато нахлебнички, на вроде форелей, бычков подкаменщиков, налимов и пескарей, попрыгучей оказались, где и вперед батьки по мелководью шли. Всё равно ухайдакалась братия рыбная, встала вечерети в омуте. Бурлит омут, туманом подернутый, аки кипяток, только ледяной. Вдруг в кипень ту копья с размаху – без цели жертву находят. Взбеленился Таймень, плюх в стремнину, а там темь… Поплыл наобум. Бах… Стена. Снова, бах… Ничего не поймет. Видит впереди перекат. Нет, думает Таймень, это смерть. Как же стену-то пробить? Вдруг слышит справа мелодичное журчание. Вроде как просвет в скале и ручеек тонюсенький. Хотел протиснуться, да куда там – толстоват бродяга. А братва сзади да сбоку так и подпирает. Напряг всю свою силушку, упёрся хвостом в сланевый порог, ударил по воде и прыгнул над рекой на 3 метра, пролетел вперед, да с разбегу в узкую трещину горы и нырнул. Ну как нырнул, брюхом по камням поелозил. Ручеек вдребезги, вся рыба вместе с толщей речной воды по той трещине за хребет и ушла.
Долго ли коротко плыл Таймень со своей свитой? Проплыл Миасс-реку, потом Исеть, Тобол, Иртыш, Обь… Рыбка-то, что помельче – форель и иже с ней, за хребтом сразу развернулась, да в верховье пади воротилась. Правда русел там поубавилось, вообще-то одна артерия и осталась. По берегам ее всё больше бочаги с водой, да проточины болотные. Когда в тех местах курèни появились, Нижние, Средние, да Верхние, болото это стали называть Большим моховым или Киалимской падью, а реку Большим Киалимом. Рыбу, которая там водилась, куренные рабочие, то бишь углежоги, именовали красулями. Особливо форель и тайменя. Откуда таймень? Дек, икру-то взрослые оставили. Вот и вывелись из нее таймечата. Только вот вырасти до размера своего предка-великана им не удавалось. И это не потому, что их ловили «малышами», а потому, что лес по берегам вырубали для выжига угля, отчего река обмелела и для крупной рыбы стала непригодной.
Однажды таймень совсем вроде как в Киалиме пропал. Поспорили киалимские мужики, мол, кто тайменя словит, тот навеки герой. Чем только не ловили – и удочкой, и донками, и жерлицами, и сетями. Вроде клюнет, подсекают, а он снасти рвёт и уходит. Прозвали его даже киалимским водяным. Как-то сети капроновые поставили, так он там такую дыру проделал, что хоть всей деревней в нее пролезай. И всё же поймали киалимские рыбаки потомка саженного древнего Тайменя, который Киалим из Европы в Азию пропустил. Не верите? Но ведь как-то появилась щель посередь хребта Ицыл – грани двух континентов.

Фото 3. Последний таймень. Киалим, 1962 год

Сказки старого Киалима. СВЕТЛАЯ ДОЛИНА



Сто лет назад на берегу Киалима жили люди. Сначала они ютились в землянках, а когда обжились, то стали строить рубленые деревянные избы. Охотились, рыбачили, выжигали из елей да берез древесный уголь. Но однажды деревня опустела, разъехались люди по городам. Долго еще на берегу реки стояли брошенные дома, пока хозяева не перекаталиих на новое место жительства. Только не все увезли.
На перешейке двух курумников левого берега реки, на краю бывшей деревни углежогов, сохранился большой дом. Низ дома был каменный, сложенный из плитнякового гранита. Добротный сруб сверху был собран из бревен редкой для кейлимскихурём сосны. Четырехскатная крыша, покрытая деревянной черепицей от старости обросла мхом. Под ней, в чердачно-горничном тереме, кто только не обитал. Белые трясогузки каждую весну первыми вили свои гнезда в потайных уголках чердака. Вслед за ними на деревянных балках гнездились деревенские ласточки-черногузы. Под самым куполом крыши всё лето дневали бурые ушаны, в сутемь каждый вечер разлетаясь по долине на охоту. В зиму чердачные хоромы занимали горностаи. Белки в мороз и метель хоронились в сенцах, в теплядь лущили шишки на притолоках. В пустых комнатах порой селился ветер, проникая внутрь сквозь щели в досках, наспех заколоченных на дырявых окнах. В ростепель меж трещин гранитной завалинки слышались трели сверчкового оркестра – «Кто, кто в тереме живёт?»

Фото 1. Киалим

Еще там жили мыши. В подполе. Все съестные припасы от прежних хозяев они давно съели. Теперь грызли всё, что грызется, для души – пол, полати, сусеки… Только темь на долину ляжет, у них беготня и пир начинаются. И вот однаждыв сумерках в заброшенном доме вспыхнул свет.
- Что это? Кто это? Как же это? – изумлялись обитатели дома.
Зеленые фонарики от легкого ветерка раскачивались на травинках, любуясь своим отражением в капельках вечерней росы. Её сферические зеркала удваивали феерическое зрелище, приводя в восторг киалимчан. От полянки световая дорожка протянулась до крыльца. А там, за черным порогом в большой зале с развалившейся печуркой мириадами звезд сияли замшелые стены и потолок. Вдруг в затаившемся воздухе брызнули фонтаны прозрачных крыльев. Хороводы беззвучных летучек устремились к призрачным огневкам, приглашая на свадебный танец. Да, да, именно на свадебный. Зачарованные киалимчане никогда не видели ничего подобного. И только старый Сверчок, многозначительно хмыкнув, протрещал:
- Хм, пожаловали, Ивановы червячки, на бал. По вам, лампадосики, можно даты в календаре сверять.
- Кто? Кто? Черви? – перешептывались зверюшки-букашки, - Какой ужас!
Красавец-кавалер, слонявшийся без пары у прикалитка, брызнул в толпу и пропищал:
- Нельзя ли без обзывательств.
- Извините, - трескатнул Сверчок, - но моё замечание отнюдь не паче естества.
- Учёный, что ли? – пищал пришелец.
- Гм, а хоть бы и так, - умничал Сверчок, выползая из укрытия на загнеток у печи.
- А-а, вот ты где, сверч-профессор, - не унимался оскорбленный холостяк, - Может тогда объяснишь, почему я вдруг сорвался с насиженного места и прилетел в эту дремь, которую все Кейлимом зовут?
- Да, да, поведай, дядя Сверчок, что случилось с нашей сумеречной долиной, - наперебой галдели киалимчане.
- О-о-о-! Это завораживающее действо происходит в ночь на Ивана Купалу, - начал таинственно рассказчик, потом на секунду затих, сверяя ритм речного переката с дыханием слушателей, и продолжил.
- Крылатые представители этого чудного семейства, а точнее самцы-кавалеры, сами-то не светятся. Зато их дамы, превратившиеся из личинок в невест, облачаются на вершине лета в сверкающие свадебные наряды. Они забираются на верхушки закрывающихся к ночи цветочных бутонов, травинки, моховые веточки и блаженно качаются, ожидая избранников. Завидя свет любви, жених опускается к невесте, где и происходит таинство венчания светлячков.
- Светляк, а Светляк! Ты чего «уши» распустил? Лети скорее в дом, там еще свободные «лампочки» на притолоках остались, - пропищала домовая мышь, проносясь мимо ночного сходбища.
- И то верно, опоздаешь ненароком и останешься без семьи, - съязвил очнувшийся бурый ушан, отлипая от повети.
- Больно надо! – хорохорился крылатый женишок, - он сел на лепесток водяной ряски и спросил, - Сверч, а почему мы такие разные? Она – луч, пленяющий темь, а я – отребье невзрачное?
- Дек, сами виноваты, - оживился Сверчок, - «фонарики» и у вас есть на брюшке, но зажечь вы их не можете. А вот самочки ваши наоборот, «включают» прозрачную кутикулу брюшка за счет воздуха, из которого кислород, проникая внутрь, окисляет специальное вещество – люцеферин; зеленые «лампочки» загораются, привлекая тем самым партнеров.

Фото 2. Киалимская Светлячиха

Светляк слушал, слушал, потом сорвался с места и полетел в темноту дома. На припечье жук увидел зеленое пятнышко. Подлетел поближе и только открыл рот, чтобы представиться будущей супруге, как огонек загородила тень. Другой жук плюхнулся к жучихе и осклабился:
- Занято! Не видишь что ли?
Бедный Светляк взвился под потолок, взмахнул крыльями во всю мощь, расправил брюшко и вдруг на его конце что-то щелкнуло. Тонкий лучик пронзил темноту и заскользил по замшелым стенам. Что произошло? Чудо?
- Так иногда бывает: дремлющий люцеферин вспыхивает у особо впечатлительных женихов и это придает им сил, - радовался за Светляка Сверчок, следовавший вслед за ним со свитой букашек.
- Вперед, Светляк! – кричала беспозвоночная группа поддержки.
Вскоре в сумеречной долине Киалима у светлячков появились детки. Это были маленькие шарики-яички, которые по нескольку штук раскачивались на травинках и тоже светились, когда на долину опускались сумерки. Их мамы и папы ушли в землю, со временем став гумусом. Весной из шариков появятся личинки, часть из которых обретет крылья, а часть так и останется червячком, чтобы в ночь на Ивана Купалу зажечь лампочку, на свет которой прилетят прозрачные кавалеры.

Фото 3. Я здесь

Двадцать девятая байка. ЦВЕТОК ВАЛДАЯ



Есть такое чудо в нашем лесу. Да не издалече привезенное и в землю воткнутое, а свое, доморощенное. Откуда? Из плейстоцена, знамо. Я вкруголя того дива пол века верёхалась и знать не знала, что оно-де экзот местовой. В плейстоцене том, эпохе, что по геологическим меркам претендует на давность около 70 тысяч лет назад, леденение спогодилось. Да-да, погода совсем спортилась. Запуржило, завьюжило, настовой коркой горы-долы сковало – на тыщи лет ледовым плащом пол земли накрыло. Морозилка та природная работала в месте, которое ныне Валдаем зовется. В честь него последнее ледниковье на планете свое название и получило. До наших-то гор покров ледяной не дополз, но холодное дыхание неоплейстоцена катаклизм и в Таганаях тех времен заронило. В межгорьях тады тепличные марево-цикориевые степи совсем прозябли, да в моховые болота превратились. В закрайках тех болот заместо широколиственных гигантов – липы, дуба, орешника, клена, вяза, граба и бука, хвойники холодолюбивые закрались – сосна, ель, листвянка, да кедр с тсугой. А на вершинах – можжевельник. Эдакий «морж» из субтропической династии кипарисов.

Фото 1. Можжевеловый стланик таганайских вершин


Долго ли, коротко ли морозяка катыши рельефные мусолила, но невдолге, на перечёте дек лет 10 тысяч назад, тéплядь нагрянула. Оттого-де распогодилось – ростепель да грязнуха окрест попритчалась, а цвести-то и нечему. Сгинули в мороке поморозья и астры, и мальвы, и полупустынные кохии с верблюдкой, и степные мари с цикорием… Грабы, буки, дубы… От этих так вообще одни кривы-корявы остались на паточинах окраинных болот. Ан, нет, не всё то рухлядь. В затайках хребтовых на голых солнцепёках да в зáтише котловин сохранился подсед, тайком от рогатых зим. Листья там широченные, на ощупь будто кисейные, а цветы, хоть и маленькие, да красоты изысканной – доледниковой. Самые раздольные дерева из них – это клен платановидный да липка-сердцелистница – далёхонько в горы подались. От медвянки-пчелолюбки так вообще удержу нет – на самы высоки горы липняки взбираются. Клён тоже не плошает и склоны хребтовые на ять обживает. Даже лещина и та под пологом липок разажуривается на Кленовых да Липовых горках в теплоемком урочище со странным названием Дедюриха. Тут у Таганаяжарник да сухмень. Это кады в окрест бусенцы да дожжок бушуют в компании с завирухой да студяком, а на Дедюрихе – тéпель с летничком – микроклимат называется.

Фото 2. Урочище Дедюриха


Там-то чудо экзотное и растет. Вон оно, в три обхвата, лист кисейный с футбольный мяч, да «серьги» гирляндами, будто оливки сплюснутые. Но самый удивительный орган – это цвет. Еле приметный в буйной весенней зелени холодолюбивых мелколиственных выскочек, но такой румянешенький – прямёхонький потомок ветреной юности Валдайского ледового побоища. Розово-сиреневые бутоны горного ильма или вяза – самые древние из всех доледниковых цветов Валдая на Таганае. Это их последний дом на восточной границе ареала. К западу-то от Таганая вяз уже и не экзот вовсе, а леса да рощи.

Фото 3. Цветок Валдая


Фото 4. Вязы Таганая

Двадцать восьмая байка. БЕЛЫЙ ОДИНЕЦ




БЕЛЫЙ ОДИНЕЦ
Кады на макушке осенин снеговей урядится, не зевай, успевай-хвачи мелкопутье по утрянке. Коль проворонишь, дек будешь опосля сугробы клясть, мол почто глубокотроп всю ходку спортил. Оно ж, конечно, по нахоженным-то да укатанным дорогам споро вёрсты наматывать. Зато по нехоженке подколенной итить куды позакавырестей выйдет. Особливо по уброду, пусть и глубокому, но мягкому снежку. В затайках-то лесных много чаво поблазнится, оно ж в затише той свою жизнь ведет, спокон веков установленную. Надысь, правда, у меня облом вышел. Перенова вслед за долгой порошей легла высокая, аж подсед пихтовый накрыла, поверх лапищ вековых пихтачей кухту навесила, оттого лес будто поярчатый стал – белая пелена с крапинками игл. Так и норовит кудель снежная за шиворот шмыгнуть. Не дождёсся. Я душегрейку подпоясала, шалёшкувкруголя плеч обвила, под мышками протянула и на спине узлом сцепала. Кухтитапереча, не ухайдакаешь бабку.

Фото 1. Кухта в пихтаче


Иду себе по дреми, пимы в сугробах тонут. Ох и огорбатилась кривы-корявы перешагивать. Под боровым пологом убродина-то помельче стала. Глядь, не одна я под кронами хоронюсь – рябчихин наброд аккурат поперек моего хода. Справа вкруголя муравьиного купола идет малик. Да горячий-то какой. Не в муравейник ли зарылся косой? Стала обходить да взбудила зверя. Тот сразу в скидку и драпать. Вдогон не пошла, больно надо, я ж не лиса какая. Вон невдолге ее нарыск, коль повезет, так протропит пахучие зайкины пазанки. Хотя огневка скорее рябка скрадет, нежели беляка оттопает. А строчка у нее здесь хорошая, утоптанная, видать у рыжей тут невдалече назьма. Местовой зверь поди-ка, а то на кой бы ей тут нору городить. На обутку свою гляжу – вроде справная, а всё ж итить по лисьей тропе – надежи больше, чем по беспутью. Плутовка свои закоулки знает, где прямёхонько тропит, а где и петлят – кокорины обходит, сугробы огибает, кулижки отутюживает. Застопорил охотницу кварец-валунец. Чавой-то бродяжке тутася не понравилось. На глыбине стекловатой снег взрыхлен, а с торца след. Топтался одинец у останца кварцевого долго, но и давненько, до пороши знамо. Однако лисий нос все равно учуял в отпечатках лап запах непримиримого сородича. Если бы в лисьи владения кошка-дикарка кистеухая наведалась, огневочка дальше так бы и пошла. Мол, рыси больше делать нечего, как за лисами ходить. Но вот волчара младшую «сестричку» из собачьей династии на облюбованной им территории не потерпит. Да хоть бы это и собака бродячая, лисонька все равно хохлится не будет. Ей что ли перед рябками да беляками фордыбачить? Ну а мне-то таперечакуды? Айда на пролом. След-то собачий хошь и старый, а все равно по нему не пойду – не хватало еще с нечистью посвиданкаться. А то как помесь какая? Гибрид!

Фото 2. Чистокровки с Киалима (фотоловушка)


На Киалиме помнится в прошлом веке жил такой одинец. Хозяин его, лесник, говаривал, мол – полу-волк, полу-лайка. Кто матка, кто батька не знал. Кобель был почти белый с невзрачными серыми проплешинами на загривке. Хвост у него был пушистый, то поленом висел, то вился кольцом, но не тугим как у лайки. Ошейников не признавал. Часто бродил по лесу сутками, выходя на тропы и пугая своим видом путников. Лаять вообще не умел, только иногда скалился, рыча и взвизгивая, будто смеялся. Но гладить себя не позволял. Уважали его все, наверное, за сдержанность. Особливо после одного случая.
Кордон тады Пашка с Наташкой держали. Миасские робятки. Ни муж, ни жена, так просто – сожители. Одних не застанешь – всё-то у них на кордоне друзья, знакомые, туристы… В то лето я за ягодой на Ицыл ходила. Дек, обратно, как водится, на кордон наведалась. Там, знамо народу – все избы полнехоньки. В хате у лесников москвичи-геологи поселились. Всё по горам лазали да самоцветы искали. Псина за ними и таскался. На кордоне-то сидеть скукота. Хозяина на посадки леса в другое лесничество перевели, работа хлопотная, дек собака там в лишку. Вот и отбывал кобель срок на поселении с молодыми бесшабашниками. В геологах-бродяжках и почуял пес родственные души, даже ластится научился. В тот вечер, кады я гостевала на кейлимском сеновале, принесла нечистая на кордон толпу. То ли ягодники, то ли грибники, палаточным станом на берегу раскинулись, и пошла на всю ночь гульбара-ура. Молодежь с домов туды же к ним подтянулась. Животина местная – кошаки, дворняга Белка, волчара наш – тут же рядятся. Попрошайничают. Кобель, правда, в стороне сидел, чем и привлек к себе внимание одного охальника. Доставал тот пса, доставал, да и до доставался. То ли одинец его тяпнул, то ли рыкнул, но мужик схватил оглобину и огрел собаку. Тут уж за пса один из геологов вступился. Ухайдакал мужика его же оглоблей. Чем дело кончилось той ночью, не знаю, я ж на сеновале спала. А была я очевидцем продолжения этой истории.
Утром спускаюсь я с сеновала во двор, глядь, в воротах одинец стоит с зайцем в зубах. Я замерла, и он тоже. Я на крыльцо, зайду, думаю, спасибо за ночлег скажу да попрощаюсь, а он за мной. Я в хату, он за мной. Чаво ж я с волчарой спорить что ли буду? Стою в кухне, слухаю. Спит молодняк после бурной ночи. Пес на меня зыркнул и в комнату. Я из проема секу, а он подошел к спящему геологу и зайца на пол у кровати положил. Вышли мы с ним к завалинке, сидим. Дождалась я, когда народ проснулся. Тут-то всё и прояснилось. Я узнала про ночную потасовку, а геолог про волчий подарок, на котором он чуть не поскользнулся, когда с кровати вставал с тяжелой головой после ночного загула. Так-то отблагодарил зверь человека за преданность. Разошлись опосля пути-дорожки геолога, пса, да и мои тоже. Куды волк-полукровка делся никто не знает. Только немного погодя стали встречать люди по Ицыльской тропе белого зверя – огромного одинокого волка. Я токмо его след видела – ладонь в него суешь, она и проваливается. До сих пор не пойму, если это наш одинец был, почто так взрос? Али это другой какой волк-альбинос по Ицылу бродил?

Фото 3. Тещин язык. Середина 20 века

Двадцать седьмая байка. ВИТЁК-ЛЕСОВИЧОК



Кады он появился на Киалиме, таперича и не вспомню. Поди-ка при парке устроился. Лесником его приняли. Их тады часто менялось на кордоне-то: Вадик-очкарь, Пашка с Наташкой, Лёха-пупок, Лёха-борода, Люсьен… Укоренились токмо Витек с Вовой. В двояка и лесничили. Обходы за каждым числились. Это кады надобно лес проверять на рубочную самоволку, буреломность да болезность от паразитов. Коль приметят чаво, то бумагу строчат, протокол али заяву на очистку угодий от «мусора», то бишь ветровала да сухостоя, короедами покоцанного. Окромя километры наматывать, у робяток дел и других хватало. По осени шишку еловую сбирали. В помощь сему заделу им даже бригаду наемников присылали. Сведут лесники работяг в подгольцовье в низкорослый ельник, да каждому по елке расфасуют. И ну долбить оглоблями по макушкам. Которая шишка упадет – в мешок, а за остатками в крону лазали. Потом ее, шишку то бишь, в город возили на лошадях, оттедова в питомник на семена, там из них саженцы рóстили. Помню в годе девяносто каком-то привезли короба на Киалим на «УРАЛЕ»-вездеходе через перевал Ицыльский. Я случаем на кордоне сподобилась. Заглядываю под чехлы, а там рядами сажени-крохотули сидят, в одних коробах ели, а в других сосны. Вперемежку их и высадили лесники в двух местах – выше ручья Полина на северо-восточном плече Ицыльского хребта и под Круглицей на старых вырубах Магнитской грани. Потом ходили на те самые угорья с юными экологами на прополку молодняка. Оно ж как, дело-то ответственное, да и за малышней пригляд должон быть особый, вот лесники меня и просили понянькаться с юннатами. Да мне-то и в радость. На Ицыльском солнцепеке сезона три посадку обихаживали. Деревца там в осочине нежились. Разгладишь бывалычатравеньвкруговерть елки, притопчешь и хорош, она ж, трава-то, в августе больше не подымется. Зато под Круглицей, как уж мы чапыжник ни кочевряжили, как ни выкапывали, ничего не помогло. Так однажды посадку и не нашли. Пришли с юннатами, а там медвежьи заломы да поеди и не одной елки под пологом топтыжкиного малинника. Сильно лесники тады переживали, ведь столько трудов в напраслину утекло. А ицыльский подсед выжил, шумит тапереча хвоинками, на ветру трепеща.
Других дел у мужиков на Киалиме тоже хватало. Мал-мала скотину держали – две лошади, козы, овцы. Знамо по их души и сенокосили, год на Терентьевке, другой на правой поляне за мостом. Стогов наметают – чем не палатки. Вот с середины лета и до снега в них туристы и жили. Да я и сама не раз то на сеновале на подворье, то в стогу ночь коротала на терентьевских покосах.
Фото 1. Стоянка покосников, 60-е годы 20 века

По заданию лесничества мужики метлу вязали на свои да парковские нужды, а излишки сдавали. Огородец у них был на задворках дома меж двумя курумами – картошка, моркошка, капуста… Жаловались только, мол, в непогодь таганайскую да на каменюках урожайи так с наперсток, дек еще и зайцы на грядках охалили. Но однажды к охальникам длинноухим тоже пригляд изладился. Витя его и обнаружил. А точнее ее. Рассказывал, мол, вышел по утрянке на огород за редисочкой, только к грядкам, а она вот тебе на краю курума возле омшаника красуется, губы красные облизывает. Видать, только что откушала зайчатинкой с капустным гарниром, как говорится, «не отходя далеко от кассы». Витёк-то – паря не из робких, пальцы в рот и свистеть. Кошка под омшаник, а Витёк во двор за вилами. Я ему, мол, да неужто убить хотел?
- Окстись, бабка! Я ж с голыми руками не пойду на рысь, а глянуть-то хотелось. Я ее поблагодарить хотел за службу по охране продовольствия от зайцев-злыдней.
В другой раз Витя по утрянке на парадное крыльцо кордона вышел. С его слов и расскажу.
- «Стою, зеваю на Ицыл. Над рекой туманец вьется. Зябко, солнце-то еще за горой. Подумал опосля, коль вылезло бы из-за гребня, так и не увидел бы ничего сослепу. А тут гляжу, на черном фоне горы по кромке белого тумана летят два чудища. Сами черные, носы как сабли красные и ноги такие же в два раза длиннее тушек. Я заприметил, куда они сиганули, сбегал за телогрейкой и вдогон на пойменный луг. Подкрался к ивняку на краю поляны, а там меж голых ветвей – балет. Птицы танцуют – крылья распушены, грудь навыкат, шеями переплелись, клювами друг друга елозят, а ногами такие «колена» выделывают, обзавидуешься».
- Неужто, Витёк, аисты черные тебе свой свадебный вальс выдали?
- А то! Кто говоришь, аисты черные? Никогда таких не видел.
- Дек, знамо, они ж редкие, краснокнижные.
- Чаво? Красноногие они да красноклювые, а книг у них не было никаких.
Потом я только узнала, что образование-то у лесника было чуть выше начальной школы. А я б своё высшее отдала, лишь бы хоть одним глазком узреть брачное таинство черных аистов.
Года три подряд Витя за аистами по весне на пролете наблюдал. Потом, то ли птицы чаво попутали в своей навигации, то ли паря изленился, но хвастать о встрече с ними перестал. «Большой театр» Большого Киалима закрылся. Зато открылся кинотеатр «Таганай-гора». На метеостанцию, что на макушке Дальнего Таганая, привезли метеорологи на снегоходе по зимнику телик. Вот и приладился Витя на гору бегать ввечеру кино смотреть. Каждый день пять километров туда да пять обратно. В восемь вечера с кордона выходил, как раз к концу вечерних новостей подымался. Кинушку посмотрит, чайку попьет и вниз по темноку. Как-то на осенины, посередь сентября значит, спускаюсь я с горы, а на росстани, что к кордону и Стрелке, мне Витёк навстречу. По урману-то уж сутень вовсю, а ему до тундры еще два с лихом километров шагать. Фонарей-то тады не было, а косолапые были. Токмо что у нижнего колодца муравьище разрытое видала.
Фото 2. Медвежье муравьище

А Витёк даже не остановился, поздоровался и на ходу:
- Ты, бабаня, на кордоне-то сночуй, скотину накорми, а то я на гору-то ноне с ночёвой иду, день рожденья у меня.
- Ну, с именинами!
Рукой махнул и бегом в крутояр.
Через пару лет встретила его по Летнику, чуть ниже Писаного камня. Тоже ввечеру, да те же осенины. Идет в уклон груженый. Рюкзак скинул, сел на кокорину, я рядом умостилась. Давай, говорит, бабка, выпьем, мол, день рожденья у меня. Рукотерник на траве расстелил, харч из рюкзака достал, а пить-то не из чего. Я тоже кружки с собой не таскаю, из ручья ладошками пью, али дудник срезаю да трубочкой воду тяну. А Витёк соскочил и в лес. Выходит со стаканом. Оказалось, что у него по всей тропе схорны устроены. Да не только с тарой, а еще и со снедью – консервы, тушенка.
- А чё, мало ли приспичит, вот ноне же сгодилось.
Ох и хозяйственный паря был. Не сдюжил токмо Витя рекреационную нагрузку. Это я так сумничала по поводу новой разнарядки на Киалиме – особливых обязанностей по приему и обслуживанию туристов. В помощь на Киалим вахтенных инспекторов прикрепили. А те ни сном, ни духом в лесоводстве не шарили, донимали лесовичка. В общем, разлад меж работниками пошел. Витя собрал скарб свой немудреный и в город сбег. А там из родни никого, да и жилье кто-то занял. Ушел бедолага в лес, набрел на избушку, так и жил в ней несколько лет. Последний раз его видела летом на перевале века. На Киалим шел, говорит, соскучился. Не знаю, дошел ли, нет ли. Но больше его никто не видел. Коль встретит кто мужичка-лесовичка Витю Хаванского, дек привет ему от кейлимских старожилов.
Фото 3. Витёк с собакой на Дальнем Таганае, конец 90-х гг.

Двадцать шестая байка. ДАРОВИТОЕ БОЛОТО



Долгонько ноне на расцвете лета травушка почила под пологом таких же полусонных кусточков да дерев. Но, как уж у нас на хребте повелось, непогодь однем пыхом сковырнулась, а следом и теплышко срядилось. Метеоролухи-то местные, что с Уреньги, сами ахают, мол, с плюс восьми за полдня воздухогрей до плюс двадцати скаканул. Оттого-де дремь нашу да еланки так вегетатнуло, что враз да вперемешку всё и зацвело – первоцветы с купавками, сирень с шиповником, малина с тысячелистником. Вдогон и сосна – спящая красавица запылила, а в очередку и черёма духмяные опахала скинула, да зелеными костянками приукрасилась, слава Богу, ноне без стручков окаянных, глядишь, так начумкаемся черемухи-то. А дальше как июль пошел, так жарень и включилась, но затишь не в долге скопытилась и сухмень небесная на сухоросо сменилась. Это когда по утрянке росы нет, а значит жди мокрень. Ноне она северо-западная в большé, бусенец сыпет, а то и хороший дожжок посылат с громыхами да сверчюлями. В вечеру особливо. Дён-то напарит, а к закату дерболызнет почем зря. Помнится, в детстве бабка в грозу космы мои под косынку прятала, туго вокруг шеи перевязывала да под кровать велела прятаться. Я не спрашивала, чего да почём, сама она словинку молвила, мол, коль простоволосая под электричество попадешь, то отлупасит тебя заряд, еще и насмерть. До сих пор не пойму, то ли шутковала она, то ли взаправду какие кощуны творила? Только я и поныне с непокрытой головой хóхлиться под молнией не буду.
Фото 1. Таганайская гроза

А природе скляница худая небесная в благость, пьет водицу земля, да пышит теплом, тянет из теснины подземелий радужную кисею цветочного изобилия. Я к болоту своему в пади Кейлимской надысь сподобилась по Терентьевскому путику итить. С тропы-то туристовой его и не видать, осочиной да камышьём вход зачапыжило. Зато отвершек минуешь, а там дальше чудо край нехоженный. Идешь в опояс Терентьевки под угорье на старые покосы, травка примята, аки отутюжена. Ох ли, это ж мишка шел, по утряне гульбище тут учинил. И на том спасибо, он же сырник росяной разбил, утюжком своим когтистым сорок какого-то там размера ровненько пригладил, мне опосля него и не мокнуть. Куды свернул и не понять, тропка-то с покоса зыбуча пошла, дек и тропки-то никакой нет, так себе вереница кочек, водомоин и дранощепины. Приметки-то мои совсем позарастали. Найду ли кулижку морошковую? Глядь, впереди просвет ближится. Веретейка под ноженьки выстлалась, сухонькая такая непоёмная гривка, аки островок посередь трясины. Ступила туды и рот раззявила. Вся опушечка в розовых цветах на изумрудном сфагнуме. Откедова царица болот на моем потайном путике взялась? Княженика – ягода северная, в наших краях аки беглянка до того редкая, что одну-две встретить на километре уже удача. А тут на беглом перечете так сотня их на еланке величиной с десяток шагов. Соседушка-то ее, морошка белоликая, с бочку притулилась, скромненько так на полукружье старичной заводи, но цвет опадет, бусенята завяжутся да будет скоро поляна та ягодиста.
Фото 2. Царица болот – княженика

Фото 3. Белоликая морошка

А в яминах тех старичных два века назад золото мыли. Вон и кайлы ржавые из дернины топырятся. Да только слухи ходили, что бредни всё это, пустой, мол, наш Киалим на драгоценку-то. По мне, так богатство пади – это ягодники. А кромя полярных малинок, так еще морошку с княженикой называют, на болоте моем черника водится. Кусты ее ростом с картофан перед сбором, которые и до бедра высятся. А ягоды на густерне той гроздьями висят и крупнотой с хорошую смородину будут. Черничники те болотину стронятся, их надысь на кулижках в сосновом подседе искать. Деревца те густенько растут на сухменях посередь трясины. Поди-ка в давности грядки эти дренажные теченьем намыло околодьтопяников. А рядышком гонобобель хороводит, да только плодов на нем нет. По ученому-то сказать, так то ягода голубика, она на болоте нашем мал-мала фордыбачит, в рост прёт, а не ягодится. Може не хвататчаво ей? Вон в тундре-то, на горе Дальней середь голых солнцепеков, хоть и на кустах-коротышках, а ягода родится с боб величиной. В урожайные-то годы голубонь по тундре стелется аки зыбь по морю. Видать тенетник моховой ей не в радость. Ну а в падь за компанию тащится, так сказать сусек вересковый разнообразит.
Фото 4. Черничные цветы-фонарики

Еще одна ягода, болотом приласканная – малина лесная. Та любительница околодь межени осоковой кружева вить, в бережок ветки свои колючие наклонит, будто воду пьет. Ягодинкикады поспевают, так окунаются прямехонько в поток, тут их бобры скусывают, проплывая вдоль бережка, да красуля беззубым ртом тянет ягоду, башку наружу из воды подняв. Отплывет опосля и сальто на плесе вытворят, брызгами по водному батуту искря.Форелина то ли катыш розовый с гусянкойпутат, то ли взаправду малинку любит да охотит за ней аки за насекомой приманкой. Мишка так вообще живет тут в малиновом лукошке, заоднем и диких сборщиков вкусняшек подъедая, если, конечно, удачно сохалит охотой али рыбалкой.
Выше-то по течению коль подняться, дек попадешь на топь клюквенную. Болотница наша хоть и кроха супротив кураминских клюковок, а духмяности в ней пользительной не меньше. Тут ведь главное тропу зреть да батожок вперед выставлять, чтоб в зыбун не затянуло. Однажды шла я напрямки к гранитному граду, что в устье ручья Таганайского меж пихтовой куртины топырится. Это три скалы, нижнем краем в мантию земли упертые, триста мильёнов лет назад промагмой в разломе тутыся сотворенные, слань да кварец клыками гранитными прогрызшие, крепь расплавом силикатнымрванувшие да дайкой узорчатой застывшие. Позже ракрошило времечко эпохальную колоземицу столпа гранитного, торчмя выстроив камень выше могучив дерев, отполировав бока затвердевшей магмы. Ох, перестаралась Природушка, крошево то молола, молола, да и вымолола в валуньё с песком, обромя ими топи непролазные. Стою на берегу ручья, вон они, скалы, рукой подать, а итить не могу, зыбун подо мной от каждого шага колыхатся, пузыри грязевые пускат, пухает, ругается, мол, кого это в дремь топяную занесло. Так и верталась я ни с чем, без единой клюковки. Да чего уж там, даров болота и так хватает.
Фото 5. Кейлимская клюковка